— Серёга. Мы с тобой в одной тройке, как Ржевский сказал?
— В одной.
— Хорошо. Тройка: Дорохов первый, ты второй, я третий. Я у тебя за спиной, ты у Дорохова на пятке. Идёшь ровно шаг в шаг. Если я тебе на плечо кладу руку — стой. Если я два раза — ложись. Понял?
— Понял.
— Стрелять только по моей или Дорохова команде. Если я стреляю — ты стреляешь. Если я молчу — ты молчишь. Даже если видишь — молчишь.
— Понял.
Он поглядел на меня секунду дольше. Потом, будто вспомнил, вынул из-за пазухи маленькую иконку — тонкий медный образок Николая Чудотворца, стёртый по краям, — и протянул мне.
— Моя мать. Держи до утра. Утром отдашь.
Я не успел ничего ответить. Он сам повесил мне иконку на шею, под гимнастёрку, и поправил воротник.
— Пошли.
Дорохов, Ковальчук и я — первая тройка. Семёнов, Михалёв и второй Бугров — вторая. Всего шесть человек. Мы встретились у выхода в овраг, минута в минуту к сроку. Вяземский стоял в стороне с двумя санитарами и четырьмя конвойными, у одного из них был мешок и верёвки для пленного.
Я увидел себя на минуту глазами Вяземского — и успел подумать, что, вероятно, в его восприятии я выглядел не более и не менее нелепо, чем выглядел бы любой младший офицер, вышедший в разведку впервые. Сапоги в грязи, шинель в подтёках, на правой щеке отсохший йод, на поясе кобура с наганом, нож в правом голенище, лицо без выражения. Я был в эту ночь не Мезенцев и не Глеб. Я был охотник первой тройки.
— Пошли, — негромко произнёс Дорохов.
Мы пошли.
Овраг оказался длиннее, чем я думал. Узкая лощина, заросшая у верха мелким, спутавшимся от осенних дождей кустарником. По дну шёл ручей — сейчас, в октябре, — жидкий, мутный. Мы шли вдоль правого склона, по узкой тропке, которую Дорохов знал. Идти пришлось согнувшись: местами кусты смыкались над головой. Ковальчук сзади у меня — негромко, с той осторожностью, с которой по нейтралке идут люди опытные.
За первыми двумястами шагов у меня в голове установилось особое состояние. Не страх. Не адреналин. Что-то посредине, без краски: внимание. Я слышал шаги Дорохова впереди, дыхание Ковальчука сзади, свой собственный шаг. Я слышал капельки воды с кустов, падающие на сапоги. Слышал далёкое, ровное, сонное урчание нашей полевой кухни в тылу. Слышал ветер. Не слышал ничего, что было бы тревогой.
Тревога началась через полчаса.
Мы вышли из оврага на ровное поле — нейтралку. Поле было в серой полутьме, луна за облаками, видимость шагов на пятьдесят. Дорохов остановился на минуту, поднял руку. Ковальчук у меня за спиной тоже остановился. Я стоял, как стоят охотники в лесу, ждущие зверя: не двигаясь, не дыша в полный рост.