Вяземский чуть шевельнул бровью. Это была единственная его реакция за десять минут.
— Сигналы возвращения, — Ржевский. — Наш пулемёт у третьего блиндажа будет молчать. Зелёная ракета в небе — «мы идём», встречайте. Красная ракета — «мы в беде, прикрой огнём». Ваших сигналов нам с той стороны не будет, вы идёте без ракетницы. Если мы не видим ни зелёной, ни красной к шести утра — высылаем за вами. Если видим стрельбу — высылаем немедленно.
— Понял.
— Вяземский, вы принимаете на этой стороне оврага. Ваше место с бугровским вторым, в вашем распоряжении двое санитаров и конвой. Языка вы увозите в штаб полка до рассвета.
— Так точно.
— Господа, — Ржевский оглядел всех нас. — Я говорил сегодня утром, повторю. Никаких подвигов. Наша задача — язык. Наша задача не — раздать австриякам последний бой. Если берём — тихо. Если не берём — возвращаемся.
— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — мы трое одновременно.
— Мезенцев, — добавил он, уже после того, как все поднялись. — Задержитесь на минуту.
Ковальчук, Дорохов и Вяземский вышли. Я остался. Ржевский посмотрел на меня, не приглашая сесть. В его лице была та же усталая ровность, что и утром, после моего рукопашного боя.
— Прапорщик. Я вас посылаю потому, что вы умеете тихо двигаться в темноте. Я слышал, как вы с Дороховым позапрошлой ночью ходили в «ус». Дорохов вас хвалил, хотя хвалить у него не в привычке. Но я вас посылаю и потому, что сегодня утром вы убили первого. Это — лично.
— Понял.
— Я не прошу вас повторить сегодня рукопашку. Я прошу вас удержать голову. Первое убийство для одних — рана, для других — замочек. Вы я пока не знаю, к каким относитесь. В разведке узнаете. Если замочек — постарайтесь его не открыть. Сегодня ночью наша задача — не убийства, а язык. Если, не дай Бог, понадобится, и если вы сами будете в шаге от него — вы будете это делать тем же приёмом, что утром. Готовы?
Я выдержал секунду.
— Да, ваше высокоблагородие. Готов.
— Хорошо. Идите.
Я вышел в ход сообщения.
Фёдор Тихонович ждал меня у землянки Ковальчука.
— Нож я наточил, Сергей Николаич. На правое голенище вставил, как обещал. Револьвер почистил, патроны — семь. Фляжка у вас полная, с ромом на одну треть: Ковальчук распорядился. Сапоги — в той же смазке, что в позавчера. Шинель — серая старая, не парадная: в темноте не блестит.
— Спасибо, Фёдор Тихонович.
— Одно, барин. — Он задержал мой локоть в двух пальцах, не крепко, но отчётливо. — Не ходите герою. У нас теперь с Ковальчуком на вас ставка. Не ходите герою.
— Не буду.
— Идите.
Я пошёл к Ковальчуку. В его землянке Кирюха уже сидел в шинели, застёгнутый, с револьвером в кобуре. Увидел меня, встал, не улыбнулся.