Я запомнил это короткое наблюдение — отдельно, без записи. Оно пригодится.
Дорохов показал пальцем: направо. Направо, шагов в двадцати, чернел проём в земляной стенке — вход в блиндаж. Над входом — брезентовый полог, закрытый изнутри. Из щелей едва пробивался тёплый красноватый свет: свеча, керосинка, что-то горящее.
Он подал ещё один знак: ждать.
Мы прижались к правой стенке окопа. Ковальчук у меня за правым плечом, Дорохов слева. Я слышал дыхание обоих.
Из блиндажа донеслись голоса. Два. Один говорил негромко, другой отвечал коротко. Язык был немецкий — не венгерский, как я сначала опасался. Я заметил, что различаю отдельные слова: «Donnerstag», «Kompaniekommandant», «Verpflegung». Четверг. Ротный командир. Продовольствие.
У меня в голове сработало одно. Эти двое, скорее всего, говорят о дне смены, о ротном и о кормёжке. Значит, оба не часовые. Значит, оба — либо унтера, либо офицеры.
Дорохов, не видя моего лица, шёпотом — еле слышно — спросил:
— Понимаете?
— Один. Ротный. Четверг. Кормёжка.
— Офицер?
— Думаю, да. Унтеров по кормёжке рот они по ночам обсуждать не ходят.
Дорохов медленно, ровно выдохнул. У него, как я уже знал, это означало: решение принято. Он поднял палец, показал на полог блиндажа: мы идём внутрь.
Ковальчук поднял брови — впервые за всю ночь у него я увидел живое выражение. Но он ничего не сказал.
В блиндаж мы вошли одновременно.
Дорохов — первым, с револьвером в правой руке, в левой — мокрая тряпка, заранее сжатая для рта. Я — вторым, револьвер наизготовку. Ковальчук — третьим, прикрывая наш отход.
Внутри оказалось двое.
Один, у стола, наклонившийся над листом бумаги, писавший при свече, — офицер. Я узнал его по знакам отличия на вороте: три шестиконечные звёздочки. Обер-лейтенант, что по-нашему поручик. Молодой, с тонкими светлыми усами, тёмные волосы, бледное в свете свечи лицо, мундир с расстёгнутым воротом.
Второй, у входа слева, на раскладной табуретке, — унтер. Постарше, с широким лицом, усы гуще. Он сидел, вытянув ноги, читал.
Они нас увидели одновременно.
Офицер не успел встать. Унтер встал быстрее. Его рука пошла к лежащей на столе винтовке.
Дорохов выстрелил в него.
Два выстрела подряд, револьверные, глухие в низком блиндаже. Унтер рухнул поперёк стола, опрокинув свечу, — она покатилась, упала на пол, погасла. На секунду стало совсем темно, потом от входа, где держал полог Ковальчук, пошёл слабый серый свет с поля.
Офицер попытался встать.
— Nicht schießen! — сказал я ему тихо, по-немецки, и сам не успел сообразить, что заговорил не по-русски. — Setzen Sie sich. Hände hoch. Ruhig.