Впереди, в темноте, я различил силуэт — куст? кочка? человек? Я сам не сразу понял. Силуэт не двигался. Но я почувствовал: это человек. Не по зрению. По тому, по какому свежее тело Мезенцева за предыдущие дни научилось чуять чужое присутствие — по какой-то мелкой, не осознаваемой вибрации воздуха.
Дорохов подал мне знак — два пальца к земле. Лечь.
Я лёг на мокрую холодную траву. Под правой щекой была комья земли. Ковальчук лёг у меня за спиной. Мы пролежали секунд тридцать. Силуэт в темноте не двигался.
Потом — тихое, очень тихое, не глубокое дыхание. Как у спящего.
Я понял. Венгр. Секрет. Тот самый, который у Дорохова был прошён, и который, по его расчётам, должен был сменяться в два часа ночи. Либо он сменился раньше, либо лёг новый, который мы не учли.
Дорохов рукой показал: обойти слева. Я услышал, как Ковальчук у меня за спиной одними губами произнёс русское непечатное, непристойное слово, и это ободрило меня больше любого приказа.
Мы обошли слева. Очень медленно. Я не слышал своего шага — или мне казалось, что не слышу. Каждый раз, ставя ногу, я опирался сначала пятой, потом перекатом на носок, как меня учили когда-то на фестивале в Праге в тринадцатом году, когда мы ночами проходили по бивакам «противника» с задачей снять «часового» деревянным кинжалом. Тогда это была игра. Сейчас — работа. Механика была одна.
Через пять минут мы были у их передней проволоки.
Проволока в октябре четырнадцатого была у австрияков ещё редкая. Один ряд, не очень густо, колья с интервалом шагов в шесть. Дорохов подал знак: ножом. Я вытащил свой нож из голенища. Сталь была холодная, тяжёлая, заточенная Фёдором «до бритвы». Я лежал у кола, а Ковальчук, приподнявшись на локтях, осторожно, по одной, перерезал проволочные нити. Звук был ровный, сухой, тонкий. Я придерживал верхний ряд, чтобы нити не лязгнули.
Через три минуты был проход.
Мы пошли в него. Дорохов, я, Ковальчук. Вторая тройка — Семёнов, Михалёв, второй Бугров — осталась у прохода, на случай прикрытия отхода.
За проволокой начинался их передний окоп.
Окоп у них был лучше нашего.
Это первое, что я отметил, как только мы в него спрыгнули. Шире на четверть, глубже на полплеча, стены оплетены лозой, дно из широких досок. Трава поверху ухожена, не осыпается. Через каждые пятнадцать шагов — ячейки, и между ячейками — настоящие траверсы, уже с первого выхода. Никаких прямых «усов», никакой геометрии двадцатого века в её ленивой форме. Было видно: австрияки окапывались двумя неделями раньше нас, и руководил у них работами человек, который фортификацию знал. Возможно, инженер.