Не то чтобы это обещало что-то доброе.
Но зацепка у меня появилась. Имя, звание, должность, приказ. Фёдор Тихонович при барине с августа, сейчас середина октября. Сорок с лишним дней. За сорок дней между денщиком и прапорщиком складывается какой-то быт, какие-то мелкие привычки, какие-то слова, которых мне неоткуда взять. Значит, мне надо либо осторожно спрашивать, либо осторожно молчать.
— Фёдор Тихонович, — я помедлил, уже понимая, что буду говорить много и осторожно. — Мне тут, правду сказать, многое… путается. Доктор прав. Ты, если я глупость спрошу или забуду, не серчай, ладно?
— Ой, барин, — он покачал головой, и в этом движении столько оказалось домашнего, что я на секунду снова забыл, где нахожусь. — Да какая может быть сердитость. У меня у брата в деревне в девятьсот седьмом на голову бревно упало, так он потом три месяца свою жену «маменькой» называл и ничего, поправился. Вы у меня крепче брата будете. Вы чайку попейте сперва. У меня с мятой. Я у хохлов в деревне выменял вчера, они мяты сушёной много собирают.
Он зашевелился у спиртовки.
У меня в голове отчётливо, строкой за строкой, проступила хроника Петра из Дусбурга, «Chronicon terrae Prussiae», открытая в моей глебовской памяти где-то в районе сто восемьдесят первой страницы, где описывалось, как брат-рыцарь Генрих фон Плоцк, раненый в сшибке с пруссами в 1326 году, был отнесён в замок Кёнигсберг, и о нём «пеклась монахиня Гертруда с великим тщанием».
Разница, подумал я, была только в том, что сейчас обо мне пёкся Фёдор Тихонович. И что между мной и Генрихом фон Плоцком лежало ровно пятьсот восемьдесят восемь лет.
Грязь снаружи, брезент, канонада, дождь, карболка, тёплый жестяной чайник, денщик с мятой, выменянной у хохлов в деревне. Четырнадцатое октября одна тысяча девятьсот четырнадцатого года. Прапорщик Сергей Николаевич Мезенцев.
Хрен.
Я этого не произнёс — выговорил про себя, беззвучно и отчётливо, тем коротким, кислым, русским словом, которое вмещает всё — когда не осталось ни сил, ни иллюзий, ни приличных слов, ни даже матерных.
Следующие полчаса, если считать по плеску дождя и по жестяным стенкам чайника, Фёдор Тихонович хозяйствовал.
Заварил мяту, сходил за фельдшером, вернулся с мокрой шинелью и без фельдшера, сообщил, что господин фельдшер сейчас в операционной и «уж доктор сами придут, как освободятся». Поправил на мне одеяло. Наведался в угол, где на гвозде висела моя полевая сумка, и извлёк из неё что-то завёрнутое в платок.
— Я вот, батюшка. Тут при вас, когда везли, было. Я прибрал. Мало ли.