Держись, Серёжа. Пиши, когда можешь. Поклон от всех калужских.
Обнимаю тебя. Твой отец, Н. Мезенцев.
Калуга, 28 сентября 1914 года’.
Я сидел с этим листком в руке, может быть, минуту. Может быть, две. Снаружи по-прежнему моросил дождь, внутри по-прежнему звякал чайник, Фёдор Тихонович деликатно возился с заваркой, и в воздухе стоял запах карболки, йода и чужой, только начавшейся для меня сушёной мяты.
Николай Павлович Мезенцев, мой отец, которого я в глаза не видел, сидел сейчас в Калуге, в кабинете с книгами у окна, и каждый вечер вытирал пыль с книг сына, который уже не его.
«Бумагу про Вобана я переписал своей рукой».
Маркиз Себастьен Ле Претр де Вобан, маршал Франции, XVII век, автор системной теории бастионной фортификации. Прапорщик-юрист с пятого курса Московского университета мог писать про Вобана только в одном случае: если в свободное от юриспруденции время интересовался военной историей. Курсовая, вероятно. Или просто выписки для себя. Значит, Мезенцев читал Вобана. Мезенцев, тихий книжный студент-юрист из калужской дворянской семьи, до того, как его мобилизовали, читал Вобана.
Я тихо засмеялся. Не смех счастливого человека, а сухой, короткий, одногортанный, которым реагируют, когда вселенная слишком уж старательно что-то подчёркивает. Смех глебовский, не мезенцевский, и я немедленно оборвал его, поскольку Фёдор Тихонович уже оборачивался.
— Барин, вам плохо?
— Нет. — Я сглотнул. — Нет, Фёдор Тихонович. Просто… вспомнилось кое-что.
— Это хорошо, барин, что вспомнилось, — он подошёл ближе, заглянул в моё лицо с тем крестьянским, аккуратным, хитроватым вниманием, с которым заглядывают в лицо больной скотине, чтобы решить, доходит она или ещё поднимется. — Вспоминайте себе помаленьку. Только не всё сразу, а то в голове закипит.
Он протянул кружку с горячим чаем. Мятный пар ударил в лицо. Я подумал, что у меня есть минимум одно несомненное преимущество перед Мезенцевым, о котором Мезенцев, как я только что выяснил, тоже догадывался и без меня, читая Вобана у себя в Калуге. Я знаю, как строить оборону. Средневековую, да. В стране и в веке, где оборона уже давно не средневековая.
Я взял кружку обеими руками, не моими, и принялся пить. Мята, жесть, тёплый дым. Пальцы, чужие, перестали дрожать. Под повязкой ныло всё так же, ровно, на одной ноте.
За брезентом снаружи кто-то шумно выругался по-матросски, несколько раз с подвизгом, и кто-то другой отозвался устало: «Тише, Сидоров, люди лежат». Кто-то уронил железное ведро. Оно покатилось по жидкой грязи и долго, ободом в корень брезента, стучало. Канонада не стихала.