Сухость во рту стала ещё суше. Я медленно положил шинель рядом.
Прапорщик. Галиция. Октябрь. Четырнадцатый год.
Карпаты впереди. Перемышль впереди. Горлицкий прорыв впереди. Великое отступление впереди. Февраль, отречение, Октябрь, Брест — всё впереди.
Я, который помнил три даты из школьного учебника и обзывал эту войну «ну, было что-то между Наполеоном и Лениным», теперь в ней лежал.
И впереди у меня оказалось ровно одно надёжное, проверенное, невозможное к обходу. Я находился внутри самого кровавого периода в истории этой страны со времён Смуты, и пока я в теле прапорщика Мезенцева, статистика ко мне недобра.
В углу негромко зашипела спиртовка — Фёдор Тихонович поднёс к фитилю спичку, прикрыл ладонью от сквозняка, подождал, пока огонёк перестанет метаться, и только после этого водрузил на таганок чайник. Обыденные, спокойные движения. Мир на этих движениях, собственно, и держался.
Средняя продолжительность жизни младшего офицера на русском фронте Первой мировой колебалась, если я правильно помнил цифру из случайной научпоп-лекции, между двумя и шестью месяцами. Прапорщик, младший из младших, расходный материал. Его дело ходить первым и падать первым.
Я тихо, одними губами, выговорил:
— Господи.
И тут же, сам от себя не ожидая, так же тихо:
— Ну хотя бы Грюнвальд.
Произнёс это не вслух или вслух, но шёпотом, сам не понял. Фёдор Тихонович не услышал или сделал вид, что не услышал. Он деловито пристраивал чайник к самодельной жестяной спиртовке в углу, и мне на секунду стало хорошо оттого, что он спокойно делает обыденное. Пока денщик заваривает чай, мир по какому-то одному узкому, но мощному основанию стоит.
Грюнвальд был пятнадцатого июля тысяча четыреста десятого года. Пятьсот четыре года назад. С половиной. Я знал про эту битву всё, что можно было знать: имена ключевых хоругвей, состав польско-литовско-русского войска, спор о численности, роль татарской конницы, гибель великого магистра Ульриха фон Юнгингена и шестидесяти комтуров, положение Смоленской хоругви, которая сдержала правое крыло. Почему Орден проиграл битву не из-за меньшего войска, а из-за плохой разведки и самонадеянности. Я писал об этой битве главу диссертации. Я бился на её реконструкции. У меня до сих пор на левом предплечье жил синяк от тевтонского двуручника, которым меня приложили под Танненбергом в тринадцатом.
Про Первую мировую я знал три даты, один факт и одну фамилию. Брусиловский прорыв, шестнадцатый год. Отречение, семнадцатый. Распутин, убит когда-то тогда же. Прекрасный набор для человека, которому в этой войне жить.