В общем, она больше всех в моем вкусе.
Взглядом мажу по Роберте. Она смотрит на меня и на Адель исподлобья. Если и в ахере, то не подает виду.
Вот и хорошо. Я не собираюсь ебать горничных, которых под меня заботливо подкладывают.
Если она пришла сюда работать, ей должно быть похер. А если она надеялась влезть в мою постель, то это точно не моя забота.
— Ты свободна, Роберта, можешь идти, — говорю девушке, но она продолжает стоять посреди спальни, скрестив перед собой руки. Морщу лоб.
— Что-то не так?
— Ваш чай, синьор, — говорит она надтреснутым голосом, — он остынет.
— Я тебе говорил принести через час. Ничего, я выпью холодным.
— Я тогда принесу свежий, — она забирает поднос, и я киваю.
— Хорошо. Подожди за дверью. Нужно будет потом убрать в душе. Пойдем, — увожу в душ Адель не дожидаясь, пока за Робертой закроется дверь.
Милана
Из спальни Феликса буквально выпадаю, чуть не роняя поднос. Руки дрожат, ноги отказываются держать.
Я не думала, что будет так, не представляла…
Ставлю поднос на низкий столик в холле перед спальней Феликса и приваливаюсь спиной к стенке.
«А что ты думала, что он все это время хранит тебе верность? Даже не тебе, а Лане?» — плещется изнутри ядом, а в ушах почему-то отдается голосом бывшего хозяина этого дома.
Нет, конечно я так не думаю. Но ведь он любит Арину!
До сих пор любит, и не старается скрыть. Это видно в его взглядах, действиях. Несмотря на то, что она уже жена другого.
Как он тогда так может?
Разве когда сердце кого-то любит, тело может реагировать на другого? Для меня ответ однозначный, но у мужчин выходит иначе.
А я надеялась…
Не знаю, на что я надеялась.
Глубоко дышу, стараюсь выровнять дыхание.
Мне надо прийти в себя. Это никуда не годится, если меня с самого начала так размазало.
Но как ни уговариваю, ничего не могу с собой поделать.
Ни-че-го.
Перед глазами все еще стоит смуглая грудная клетка с короткими жесткими волосками. Я едва сдержалась, чтобы не накрыть их ладонью. Так явственно ощутила, как они колются.
Я думала, что уже привыкла видеть Феликса. Что уже свыклась с чувством, что он чужой. Даже мысленно начала так его называть, чтобы приучить.
Дон. Синьор.
Синьор Ди Стефано.
Но когда он встал совсем близко, расстегнул рубашку, и я услышала его запах — тот, который ни с кем не спутать, — я чуть сознания не лишилась.
Пусть он какой угодно одеколон использует, для меня он всегда будет пахнуть одинаково.
Солью. Океаном. Жарким палящим солнцем. Смесью трав для кальяна.
Прошло больше трех лет, а я помню, какая его кожа наощупь.
Когда щекой трешься о грудь. Или о плечо. Они у него такие же — литые, мускулистые.