Это новая жизнь, но со старой остротой. Так почему бы и нет?
Жму плечами и протягиваю руку вперед.
— Я в деле, но при одном условии.
— Ну-ка? Чего хочет наш гений?
Серьезно смотрю на Андрея, потом на Сему.
— Никаких стычек из-за денег и баб, как мы договаривались еще дома под нашим огромным дубом. Ясно? Без херни. Без обид. Без дерьма. Победителя не судим. Никаких обидок.
Парни тоже переглядываются, а потом улыбаются и кивают, по очереди вытягивая кулаки вперед.
— Никаких обидок, брат.
— Мы же бри-и-и-игада!
Сема, как обычно, выдает очередную шутку, и я смеюсь, а потом ударяю по их кулакам своим и откидываюсь на спинку кресла.
Да-а-а-а… кайф. И все только начинается…
Сейчас
Это был момент, который смело можно назвать «началом конца». Именно в ту нашу первую «годовщину» был заключен пакт, который послужил обвалом всего. В том числе Вавилона. Сейчас, конечно, оглядываясь назад, я бы никогда не пошел на это, но тогда… все так быстро завертелось. Деньги были безумными, и с каждым годом их становилось только больше. Когда Вавилон рухнул, ничего в этом плане не изменилось. Изменилось другое. Судьба ударила меня по макушке, как яблоко Исаака Ньютона, и я очень многое понял. Из основного — я охуел. По-страшному, сильно, за что теперь и расплачиваюсь бесконечным своим одиночеством.
Нет уже и дружбы. Андрей и Сема давно уехали из России. Первый женат на дочери владельца большого инвестиционного дома, а второй продолжает играть, но уже в своем казино в Лас-Вегасе. Не знаю, мучает ли их совесть? Наверно, если да, то редко. А меня преследуют призраки прошлого слишком часто, чтобы жить обычной жизнью.
Плюхаюсь на диван и снова смотрю на Питер, который по-прежнему горит и полыхает яркими огнями. Прижимаю к груди коробку. У меня уже другая жизнь, пусть я и тяну за собой свои ошибки, которые висят на шее тяжелыми гирями и цепями.
В детстве я обожал сказку Чарльза Диккенса «Рождественская история». Если честно, до сих пор перечитываю ее или пересматриваю анимационный фильм с Джимом Керри в главной роли. Его и Гринча, но сейчас не об этом. Я себя больше всего идентифицирую все-таки с Эбенезером Скруджем. Помните? Диккенс его даже описывал так, как я себя ощущаю уже, кажется, целую вечность.
«Сжимающего, вырывающего, хватающего, царапающего, цепляющегося, алчного, старого грешника! Твёрдого и острого, как кремень… тайного, замкнутого и одинокого, как устрица. Никакое тепло не могло согреть его, никакой холод не мог его заморозить ещё сильнее. Ни один ветер не был более жестоким, чем он, ни один падающий снег не был более сосредоточен на своей цели, ни один проливной дождь не был менее склонен к мольбам. Проливной дождь, казалось, был доступнее для просьб. Самая гнилая погода не могла донять его. Сильнейший дождь и снег, и град только в одном могли похвалиться перед ним: они часто сходили на землю красиво, Скрудж же не снисходил никогда. Холод внутри него заморозил его старые черты, зажал острый нос, сморщил щеки, затруднил походку; сделал глаза красными, тонкие губы — синими; и проницательно заговорил своим скрипучим голосом».