В её голосе прозвучала та самая сталь, которая заставила меня подняться ночью. Её она сама в себе выковала, оставшись одна в слишком жестоком мире. Теперь она предлагала эту черту характера как щит моему сыну.
– Сначала пусть просто есть научится и ходить, – я выдавила слабую улыбку, чувствуя, как по щеке скатывается слеза и теряется в волосах.
– Всему своё время, Лилия, – без улыбки ответила она, совершенно серьёзно. Потом, наконец, повернула ко мне голову. В её глазах горела холодная, ясная решимость. – Его никто никогда не обидит, Кто попытается, будет иметь дело со мной!
Это была клятва, произнесённая в тишине купальни, под аккомпанемент дыхания новорождённого. Звучала она страшнее любой угрозы, произнесённой вслух. На душе у меня стало совсем спокойно. Потому что я знала. Роксана никогда не бросает слов на ветер. Каждая её угроза – это обещание. Каждое обещание – дело.
Я кивнула, сил на слова уже не было. Сознание начало уплывать. Последнее, что я запомнила перед тем, как провалиться в глубокий без видений сон, – это надежное, прохладное прикосновение её пальцев, сцепившихся с моими.
Теперь у меня было две точки опоры в пошатнувшемся мире. Два моих полюса. Тишина и крик. Лёд и пламя. Моя маленькая, нерушимая крепость.
За окном темнота постепенно начала терять свою густоту, уступая место первому, бледному намёку на рассвет. Ночь, самая долгая в моей жизни, отступала. Она унесла с собой боль и страх, оставив вместо них хрупкое, живое счастье и тихую, несгибаемую решимость в глазах девочки, стоявшей на страже у нашего с сыном нового мира.
Тишина после рождения Каэла оказалась обманчивой. Она была не концом битвы, а короткой передышкой в борьбе за спокойное и счастливое детство нашего малыша.
За три года наш маленький мирок успел обрасти уютным слоем привычек: запахом молока и печёной тыквы, грудой игрушек, вырезанных Роксаной из мягкого дерева, и моим тихим, бесконечным счастьем. Каэл рос крепким, любознательным мальчиком с тёмными, как смоль, вихрами и глазами цвета тёплого янтаря. Моими глазами и волосами, как у нашей матери. И до поры до времени лишь упрямый и непокорный характер выдавал в нём сына лорда Лоркана.
Первое «происшествие» случилось в день его трёхлетия.
Мы сидели в гостиной. Марта, громко сопя, доедала свой пирог, а я пыталась уговорить Каэла надеть новый, тёплый свитерок. Он упирался, капризничал, выгибался дугой. Роксана, как всегда безучастная к бытовой суете, сидела на подоконнике, точа свой короткий клинок. Лёгкий, ритмичный звук «ш-ш-ш» обычно действовал на Каэла успокаивающе, но в тот день не сработал.