— Главное — не перепутай съезды с пленумами, — посоветовал Зотов, откладывая кисть. — А то наш политрук за подобное уши надерёт так, что мало не покажется.
Я уже собрался сказать Андрею что-нибудь ободряющее, как вдруг дверь с грохотом распахнулась, и в комнату вбежал запыхавшийся курсант из соседнего взвода.
— Ребята, старшина идёт! — выпалил он и тут же скрылся, словно его и не было.
В казарме на секунду стало тихо-тихо, аж слышно было жужжание мух, а затем со всех сторон послышались сдавленные ругательства. Парни принялись проверять свой внешний вид: кто-то спешно застёгивал гимнастёрки, кто-то пытался пригладить волосы. Двое, стоявшие у окна, в панике попытались вылезти наружу, но их тут же затащили обратно.
— Куда прёте, дураки? — прошипел Зотов. — Он уже на лестнице! Увидит — и тогда всем будет хана!
Я не мог сдержать улыбки, наблюдая за этой традиционной реакцией на приближение старшины Глухова. Реакция на его появление была привычной и предсказуемой.
За время обучения в училище я успел узнать старшину и проникнуться к нему уважением. Этот человек был феноменом — до мозга костей преданный службе, знающий уставы наизусть и помнивший всех курсантов в лицо и по фамилиям, хотя нас были сотни. Но не было случая, чтобы старшина, повстречав курсанта, не сделал ему замечание. Даже самому дисциплинированному.
В этот момент в казарму вошёл сам Глухов. Он остановился на пороге и окинул всех тяжёлым, изучающим взглядом. Его глаза сходу выцепили Пономаренко, который в панике пытался проглотить припасённую с обеда булку. Старшина неспешно подошёл к нему.
— Товарищ курсант! — вкрадчиво произнёс он, а затем показал комбинацию из двух пальцев в виде знака V. — Сколько?
Пономаренко с трудом проглотил кусок и сдавленным голосом ответил:
— Два наряда, товарищ старшина…
Глухов покачал головой, при этом его лицо осталось абсолютно невозмутимым.
— Не два, товарищ курсант! А пять римское!
Пономаренко скуксился, но промолчал. Старшина повернулся ко мне.
— Громов! За мной!
— Есть, товарищ старшина! — ответил я и стал спускаться со стремянки. Отложив кисть в сторону, я последовал за Глуховым.
Когда я проходил мимо ребят, то услышал за спиной вздохи облегчения и один горестный — от Пономаренко. Но расслабляться парням было рано. Всем известно, что Глухов любил такие «контрольные» выходы: уйдёт, выждет пять минут и вернётся, чтобы проверить, не расслабились ли мы, сохраняется ли та самая «бравость и молодцеватость», которую он требовал от курсантов всегда. Так могло повториться два, а то и три раза.