Перед её глазами вставала не Железная Екатерина, а та самая Катя, которую она считала своей подругой. С которой они прошли столько, что тогда им, восемнадцатилетним дурочкам, казалось, будто они были вместе всю жизнь. И которая схватилась за нож, едва ей привиделась опасность от подруги.
Иван не торопил, не вмешивался и не говорил ничего, давая ей прожить всё от начала до конца. Она видела без всякого целительского взора, как в нём кипит ярость, как он сдерживает себя от того, чтобы устроить ещё одну войну родов, в которой все виновные в её боли проиграют.
Мальчик, который когда-то тянул ручку к ней, теперь стал сыном, готовым сжечь мир за то, что мир с ней сделал.
— Я не знала всей правды, — после долгой паузы проговорила она. — Но Катя… Она после моего брака смотрела на меня не как подруга. Она меня боялась. Тогда мне казалось, что она боялась за меня, а теперь… Она боялась, что воздействие спадёт.
Иван промолчал, позволяя ей выговориться до конца.
— Я думала, это из-за неловкости, — продолжила Анастасия. — Она получила Мишу. Я получила… твоего отца. Я ведь уже не могла вернуться, не могла занять место рядом с наследником престола, даже если бы захотела. Никто не пустил бы разведённую женщину до императора.
— Здесь есть стенограмма её разговора с Юрием Петровичем.
Пальцы Анастасии на мгновение сжались на бумаге.
— Не сейчас, — сказала она.
— Хорошо, — не стал давить он, давая ей самой выбрать, что и когда узнать до конца.
Анастасия перевернула ещё лист и застыла.
Там уже не было светской хроники, только сухие заключения. Старые, осторожные, мерзко аккуратные. Она читала и вдруг почувствовала, что ей не хватает воздуха. Не потому, что слова были неожиданными. Потому что они слишком хорошо ложились на старые шрамы.
Отказаться. Не идти. Не писать. Не просить. Не возвращаться. Не унижаться. Не вмешивать Долгоруковых. Не смотреть в сторону Михаила Константиновича. Не думать, что могла иначе. Принять. Терпеть.
Анастасия Александровна медленно положила лист на стол.
— Я ведь любила его, — произнесла она.
Иван не ответил сразу.
— Я знаю.
Она снова взяла лист и посмотрела на строки.
— Я не хотела возвращаться к Мише, правда. Но теперь не знаю, где в этом была я, понимаешь? Самое мерзкое не в том, что меня увели. Не в том, что Катя знала. Не в том, что Лопухины, Шереметевы и остальные… — она поморщилась, — сделали то, что делают старые рода, когда им кажется, будто люди это — фигуры на доске. Самое мерзкое в том, что я теперь не знаю, какие мои чувства были моими.
Иван встал. Анастасия Александровна хотела сказать, чтобы не подходил. Чтобы она сама справилась. И не смогла. Он обошёл стол, опустился рядом с ней на одно колено и взял её за руку.