Он уже всё решил, всё узнал. Снова сдержал слово и в очередной раз доказал, что вырос из того крохотного мальчика, что Анастасия Александровна когда-то держала на руках и плакала от счастья. Теперь хотелось плакать от боли, которая нахлынула снова, как и каждый раз, когда Иван поднимал эту тему.
— Я давно взрослая женщина, — начала она.
— Знаю.
— И не всякая глупость молодости требует расследования через двадцать лет.
Иван посмотрел на неё так, что она замолчала. И в этом взгляде не было ни мальчишеского упрямства, ни юношеской обиды за мать, ни желания немедленно поставить весь мир на колени. Там было другое.
Он уже знал. И пришёл не спрашивать разрешения, он принёс ответы, и она их прочтёт.
— Мам, — произнёс Иван, — ты имеешь право прочитать это сама. До того, как я начну с кем-то разговаривать. До Лопухиных. До Долгоруковых. До кого угодно. Это твоя жизнь. Не моя месть.
Анастасия Александровна почувствовала, как пальцы сами ложатся на край папки. Ещё не открыла, но уже была внутренне готова пережить очередную боль. Точно так же, как переступала через всё, чтобы защитить собственных детей от мира.
— Ты уже прочитал? — спросила она, хотя ответ и был очевиден, но это позволяло оттянуть момент.
— Да.
Просто, коротко, откровенно. Как и должно поступать целителю — не давая призрачным страхам пациента поднять голову. Есть диагноз, есть лечение, и есть воля человека, который поставит тебя на ноги, хочешь ты того или нет.
— Дарья? — ещё один вопрос, который вырвался сам, потому что всё внутри уже сопротивлялось.
Не открывать папку. Не знать. Подчиняться. Ей нельзя рваться на свободу. Потому что ей запрещено знать правду. Оставайся маленькой, незаметной и живи, пока и это не потеряла.
— Это она собрала, — произнёс Иван.
И в этой короткой фразе снова проступило то, что он на самом деле чувствовал. Сам факт, что наследница престола сделала для него, для них. Он вызывал у Ивана гордость. Он гордился Дарьей.
Вот же проклятый мир. В нём можно было одновременно принести матери доказательства её разрушенной судьбы и гордиться девушкой, которая эти доказательства нашла.
— Хорошая будущая государыня, — тихо сказала Анастасия Александрона, чувствуя, как сдавливает горло. — И хорошая девочка.
Он улыбнулся, правильно понимая, что для неё любая молодая девица всё равно будет девочкой. Как он сам всегда будет для матери сыном, которого она однажды взяла на руки совсем крохой, и с тех пор так и видит его маленьким, нуждающимся в её тепле и любви больше, чем кто-либо на свете когда-либо заслуживал её мимолётного внимания.