— Ты её любишь?
— Да.
Слишком просто.
Без смущения, без ухода в сторону, без «мам, не сейчас». Иван признавал этот факт так же легко, как и любые другие вещи. Без попытки прикрыться, спрятаться. Именно так, как и должен отвечать мужчина.
Анастасия Александровна кивнула.
— Тогда я постараюсь не возненавидеть её за то, что она принесла тебе эту папку, — произнесла она.
— Она боялась именно этого, — ответил сын, не торопя мать, не сводя взгляда с её лица, но и не давая отбросить папку, как ядовитую змею.
И рядом с ним снова хотелось верить, что пока она смотрит, пока он рядом, она может сделать ещё один шаг. К правде, к свободе, к тому, что чужое влияние отступит. Даже если больно, даже если страшно. Она может сделать шаг вперёд, потому что её дети рядом.
И это важнее чужого навязанного страха.
— Умная девочка.
— Женщина, мам.
Анастасия Александровна на миг прикрыла глаза.
Все они слишком быстро становились женщинами, когда старшие рода вспоминали о престоле.
Она открыла папку.
Первый лист оказался хронологией: сухие строки, даты, имена, приёмы, встречи, пометки Долгоруковых. Так писал бы действующий прокурор, собирая дело перед тем, как дать ему ход. И одного этого хватило для того, чтобы глава рода Корсаковых осознала: здесь если не всё, то практически все факты.
Факты, которые принесла дочь Железной Екатерины, санкционировавшей уничтожение собственной подруги.
Анастасия Александровна читала быстро. Слишком быстро для человека, который видит подобное впервые. Но она видела всё это не впервые, это была её жизнь, которую изложили со стороны посторонние люди в то время как она находилась внутри и считала всё совершенно не тем, чем оно было на самом деле.
Стыд, ошибка, молодость, слабость, дурная влюблённость. Наказание за то, что когда-то слишком много захотела.
Она перевернула страницу.
Михаил Константинович Долгоруков.
Екатерина Юрьевна Шереметева.
Юрий Петрович Шереметев.
Лопухины.
Анастасия смотрела на фамилии, и где-то внутри поднималось не удивление, а мерзкое, почти физическое узнавание. Вот оно то, что всегда стояло за спиной, но не имело лица.
И даже наведённый страх отступил перед растущей в груди яростью.
Всё, чем она жила эти двадцать лет, большую часть собственной жизни, и считала собственной ошибкой, теперь разворачивалось перед ней чужой интригой. Просто за то, что она существовала, а Катька не удержала ноги вместе, её уничтожили, унизили и растоптали. Превратили умную и способную девицу в напуганную мать, которая пыталась удержать мир, пока растут её дети.
— Юрий Петрович, значит, — произнесла она. — А Катя знала. Разумеется, она знала.