Фортуона кивнула.
Белая Башня обречена.
— Даже не знаю, что добавить, Перрин, — сказал Том, попыхивая трубкой с длинным мундштуком, и откинулся на спинку кресла.
Ночь была теплая, и камин решили не разжигать. Обошлись несколькими свечами на столе, а еще хлебом, сыром и кувшином эля.
Перрин тоже дымил трубкой. В комнате были только он, Том и Мэт. Гаул и Грейди ждали в общем зале. Мэт ворчал, что не стоило их приводить — и айилец, и Аша’ман выглядели весьма подозрительно, — но в их обществе Перрин чувствовал себя спокойнее, чем в сопровождении целой роты солдат.
Для начала он рассказал Тому и Мэту свою историю — про Малден, пророка, Аллиандре и Галада, — а затем те рассказали свою, и Перрин с потрясением осознал, сколько всего случилось за время их разлуки. Со всеми тремя.
— Говоришь, императрица Шончан? — спросил Перрин, поглядывая на завитки дыма, плывущие в тускло освещенной комнате.
— Дочь Девяти Лун, — поправил его Мэт. — Это другое.
— И ты взял ее в жены, — с ухмылкой продолжил Перрин. — Мэтрим Коутон. Женился, значит.
— Необязательно было об этом рассказывать, — взглянул Мэт на Тома.
— Обязательно. Уж поверь.
— Зато почти ни слова о моем геройстве, — заметил Мэт. — Что ты за менестрель такой? Что ж, хотя бы про шляпу не забыл.
Перрин довольно улыбнулся. Он даже не представлял, насколько соскучился по вечерней беседе с друзьями. За окном качалась под струями дождя резная деревянная вывеска с изображением человеческих голов в странных шапках и с неестественно широкими улыбками. «Веселая компашка». Наверняка за этим названием имелась какая-то история.
Они втроем расположились в отдельном кабинете, за который заплатил Мэт. Из общего зала гостиницы сюда притащили три глубоких кресла, прежде стоявшие у большого камина. Кресла совершенно не сочетались по виду с обеденным столом, но были удобными. Мэт сидел, откинувшись на спинку кресла и закинув ноги на стол. Он взял ломоть овечьего сыра, отхватил кусок, а остальное положил на подлокотник.
— Знаешь, Мэт, — сказал Перрин, — твоя жена, верно, считает, что тебя учили, как себя за столом вести.
— О да, учить-то учили, — ответил Мэт, — только я не научился.
— Вот бы с ней познакомиться, — продолжил Перрин.
— Занятная особа, — встрял Том.
— Занятная. Ну да, — задумчиво подтвердил Мэт. — В общем, Перрин, теперь ты все знаешь. Мы здесь по милости этой треклятой Коричневой, которая уже больше двух недель на глаза не показывается.
— Дай-ка взглянуть на письмо, — попросил Перрин.
Мэт похлопал по многочисленным карманам, после чего выудил белый листок, сложенный и запечатанный красным воском, и бросил его на стол. Бумага была запачканной, края письма истрепались, но его не открывали, ибо Мэтрим Коутон — человек слова, особенно если его заставили дать клятву.