Когда померк последний луч заката, в небе зажглись звезды. Они походили на детей, робко выглядывающих из окон, когда стихает дневной шум. Как же хорошо видеть их снова! Гавин дышал полной грудью.
Илэйн была права. Его ненависть к ал’Тору исходила по большей части из неудовлетворенности. Или даже зависти. Ал’Тор играл примерно ту роль, которую Гавин выбрал бы для себя. Он правил народами и командовал армиями. Если так посмотреть, кто из них принц, а кто — полоумный овечий пастух?
Может, Гавин противился требованиям Эгвейн потому, что хотел занять место лидера, совершающего героические поступки? Стань он ее Стражем, пришлось бы отступить на второй план и оберегать Эгвейн, пока она меняет мир. Охранять жизнь великого человека — большая честь. В чем смысл героизма? Великих деяний? Во всеобщем признании? Или в изменении мира к лучшему?
Отойти на второй план… Гавин восхищался людьми вроде Слита, способными усмирить свою гордыню, но никогда их не понимал. Вернее, понимал, но не до конца. «Нельзя бросать ее в одиночестве, — думал он. — Я должен помогать Эгвейн. Помогать, оставаясь в ее тени».
Ведь Гавин любит ее. И так будет лучше. Если два барда одновременно заведут разные песни, не получится ничего, кроме шума. Но если один уступит и подыграет второму, мелодия станет куда краше и гармоничнее, чем если бы ее исполнял один человек.
И тут наконец Гавин все понял. Он встал. Надо прийти к Эгвейн не принцем, но Стражем. Он должен служить ей, охранять ее и выполнять ее желания.
Настало время вернуться.
Он накинул куртку и решительно зашагал в сторону дворца. Лягушки в прудах затянули было свои серенады, но, завидев человека, попрыгали в воду. Он вошел в здание. Покои его сестры были совсем рядом. Она еще не спит; в последнее время Илэйн жаловалась на бессонницу. Последние вечера они с удовольствием проводили за разговором и чашкой теплого чая. Однако, когда Гавин подошел к двери, путь ему преградила Бергитте.
Опять этот свирепый взгляд… Да, теперь Гавин видел, что Бергитте совсем не рада своему посту капитан-генерала, предназначенному брату королевы. Подходя к ней, он слегка смутился. Женщина подняла руку:
— Не сегодня, маленький принц.
— Я отправляюсь в Белую Башню. Хотел попрощаться. — Он сделал шаг вперед, но Бергитте положила ладонь ему на грудь и легонько оттолкнула:
— Можешь уехать утром.
Гавин едва не схватился за меч, но вовремя взял себя в руки. О Свет! Бывали времена, когда он реагировал на все иначе. Выходит, и впрямь поглупел.
— Узнай, примет ли она меня, — вежливо попросил он. — Пожалуйста.