Илья вошел ровно в шесть. Темное пальто, спокойное лицо, привычная собранность — все как всегда. Только теперь я уже слишком хорошо знала, сколько в этой собранности не силы, а отрепетированного фасада.
— Спасибо, что пришла, — сказал он, садясь.
— Не благодарности ради.
Он посмотрел на меня внимательно.
— Ты изменилась.
— Поздно заметил.
Официантка подошла слишком быстро, и эта короткая бытовая пауза почему-то оказалась полезной. Пока он заказывал американо тем самым ровным голосом, которым всегда умел нравиться посторонним людям, я смотрела на его лицо и вдруг думала только об одном: как долго я принимала способность производить правильное впечатление за внутреннюю надежность.
Когда официантка ушла, я сказала сразу:
— Если ты позвал меня, чтобы снова обсудить Андрея, не трать время. Я пришла по другой причине.
— По какой?
— Ты рассказываешь людям, что между мной и ним все началось до нашего разрыва.
Он даже не моргнул.
— Люди сами делают выводы.
Я усмехнулась.
— Нет. Ты им помогаешь.
— А что я должен говорить? Что жена ушла от меня к моему лучшему другу и я рад за всех участников?
Вот. Наконец-то. Чуть-чуть настоящего. Чуть-чуть трещины в фасаде. Не боль за меня. Не стыд за измену. Уязвленное мужское достоинство.
— Ты должен говорить правду, — ответила я.
— А правда в том, что это выглядит именно так.
— Выглядит — не значит было.
— Для тебя, возможно.
Я наклонилась чуть вперед.
— Послушай меня внимательно. Ты можешь сколько угодно спасать свое лицо перед людьми, которым нравится верить в благородного обманутого мужа. Но ты не имеешь права лезть в мою новую жизнь и пачкать ее своими версиями.
Он посмотрел на меня тяжелее.
— Новую жизнь? С моим другом?
— Да.
Сказала — и сама почувствовала, как что-то окончательно становится на место. Без дрожи. Без оправданий. Без оговорок.
Илья это тоже почувствовал. Лицо осталось спокойным, но взгляд стал холоднее.
— Значит, это уже всерьез.
— Да.
— Быстро.
— Честно.
Он усмехнулся.
— Какая удобная мораль.
— Нет. Удобная мораль — это твоя. Та, в которой ты изменял, но все равно остаешься главным пострадавшим, если женщина после тебя выбрала не унижение, а другого человека.
Он замолчал. Потом тихо сказал:
— Ты правда думаешь, что у вас получится что-то чистое после этого?
Вопрос прозвучал так, будто он не сомневался в ответе. Будто у него есть право вынести приговор моему будущему просто потому, что он был моим прошлым.
— У нас уже получается то, чего с тобой у меня давно не было, — ответила я. — Уважение.
Он отвел взгляд. На секунду. И снова вернул.
— Ты идеализируешь его.