— Возможно. Но это мое право.
— А мое?
— У тебя было твое право, Илья. В браке. На честность. На выбор не делать из жены запасной аэродром. Ты им не воспользовался.
Официантка поставила перед ним кофе. Он даже не взглянул на чашку.
— Знаешь, что самое смешное? — сказал он. — Если бы ты ушла просто одна, мне было бы легче.
Я смотрела на него молча. Потому что это и была самая грязная правда, которую я давно уже чувствовала. Не моя боль была для него настоящей проблемой. Не даже развод. Проблемой стало то, что я не осталась разрушенной в том виде, который льстил бы его самооценке.
— Я знаю, — сказала я тихо. — И именно поэтому ты сейчас пытаешься разрушить и это тоже.
Он впервые за весь разговор не нашелся сразу.
Я продолжила:
— Ты хочешь, чтобы вокруг нас стало достаточно грязи и стыда, чтобы мне самой стало тошно жить дальше с поднятой головой. Чтобы я почувствовала себя сомнительной, неудобной, виноватой — и снова начала жить в чужом приговоре. Но этого больше не будет.
Он смотрел на меня так, будто видел незнакомого человека.
— Ты реально собралась за него замуж? — спросил он.
И вот здесь мне вдруг стало удивительно спокойно. Не торжественно. Не победно. Просто спокойно. Как бывает, когда очень долго несешь на себе чужую тяжесть, а потом наконец ставишь ее на землю и понимаешь, что спина у тебя вообще-то прямая.
— Да, — ответила я.
На этот раз его лицо дрогнуло заметно. Совсем чуть-чуть. Но заметно.
— И ты думаешь, я должен спокойно смотреть, как мой бывший друг получает все это после меня?
— «Все это» — это не вещь, Илья. И не приз. И уж точно не твоя территория.
Он сжал чашку сильнее, чем нужно.
— Ты не понимаешь, что делаешь.
— Нет. Это ты не понимаешь, что больше не можешь разрушить то, что никогда не строил честно.
Мы сидели еще несколько секунд в тишине. Потом я встала.
— Если ты еще раз полезешь в нашу жизнь, я перестану разговаривать с тобой вообще. Не из истерики. Из гигиены.
— В нашу, значит, — повторил он.
— Да. В нашу.
Я надела пальто, взяла сумку и посмотрела на него сверху вниз. Впервые за все годы мне не хотелось уйти красиво, не хотелось сгладить, не хотелось оставить ему хоть каплю морального комфорта.
— Ты спрашивал, получится ли у нас что-то чистое после этого? — сказала я. — Получится. Потому что грязь здесь всегда исходила не от нас.
И ушла.
Андрей ждал меня через квартал, у машины. Не потому что контролировал. Потому что знал: прошлое иногда возвращается не для разговора, а чтобы в последний раз проверить, можно ли еще проломить дверь плечом.
Когда я села рядом, он посмотрел на меня внимательно.