Молодой человек пошатнулся. Колени подогнулись, он опёрся здоровой рукой о подоконник и замер, тяжело дыша. Аура погасла почти полностью. Резерв пуст.
Потёмкин опустил жезл.
— Всё? — спросил он, и в его голосе не было ни триумфа, ни злости. Усталость и что-то похожее на боль. — Закончил? Можем мы теперь поговорить?
Молодой человек поднял голову, и его глаза, злые, мокрые от слёз и крови, уставились на отца.
— Мне не о чем с тобой говорить, — прохрипел он.
Я прислонился плечом к дверному косяку и скрестил руки на груди. Двое Потёмкиных повернулись ко мне одновременно.
— Добрый вечер, Илларион Фаддеевич, — сказал я. — Вижу, у вас семейный вечер. Надеюсь, не помешал.
Кирилл Потёмкин сидел в кресле у окна, закинув одну ногу на подлокотник, и смотрел Деловой час без звука. Он мог предугадать каждое слово ещё до того, как Марина Сорокина его произнесла. Маговизор в его комнате был новейшей модели, плоский, с идеальной цветопередачей, встроенный в стену напротив книжных полок. На полках стояли учебники по электрокинетике вперемешку с художественной литературой, запрещёнными памфлетами Вольского кружка, подшивкой номеров самодельной газеты «Голоса равных» и двумя томами «Полной истории крестьянских бунтов», которые он купил через подставной аккаунт в Эфирнете. Всё это хранилось у него открыто, потому что отец давно перестал заходить в его комнаты, а прислуга читать не умела.
Экспериментальную программу Смоленской академии на тридцать мест для одарённых простолюдинов запустили, когда Кириллу было семнадцать. Суворин хвастался ею в интервью как доказательством прогрессивности Смоленска, отец упоминал на приёмах как пример «разумной социальной политики». Тридцать мест на всё княжество, при том что одарённых простолюдинов, не имевших доступа к образованию, насчитывались тысячи. Кирилл узнал об этом из университетского курса демографии, а подтвердил на первом же совместном занятии по боевой магии, когда простолюдин, чей магический потенциал превышал потенциал половины боярских отпрысков в группе, не смог правильно держать жезл, потому что до семнадцати лет ни разу не видел жезла вблизи.
Его звали Матвей Жилин. Сын ткача, самоучка, дотянувший до ранга Ученика третьей ступени без единого учебника, на одном незаурядном таланте, упрямстве и наблюдательности. Кирилл подошёл к нему после занятия, показал правильный хват и предложил заниматься вместе по вечерам. Матвей посмотрел на него с настороженным прищуром, который Кирилл потом видел у каждого простолюдина при первом контакте с аристократом: ожидание подвоха, насмешки и унижения. Подвоха не последовало. К концу первого семестра они стали лучшими друзьями, а к концу второго Кирилл знал о жизни простого народа в Смоленском княжестве больше, чем все аналитики отцовского аппарата вместе взятые.