Серебро портала сомкнулось за моей спиной, и Минск остался позади.
Полина остановилась у двери палаты, сжимая в руке кожаную сумку с кристаллами Эссенции. Через узкое окно в коридоре лечебницы «Тихая гавань» падал мутный свет октябрьского утра, и гидромантка ощущала влагу в стенах этого старого здания так отчётливо, словно касалась её пальцами. Ранг Магистра распахнул восприятие до пределов. Вода была повсюду: в трубопроводах за штукатуркой, в капиллярах охранника, стоявшего в конце коридора, в стакане на сестринском посту. И за дверью, в живом теле матери, кровь текла по сосудам, несла кислород к мозгу, питала в том числе то, что убивало Лидию Белозёрову изнутри.
Девушка толкнула дверь и вошла.
Палата выглядела скорее как номер в дорогой гостинице: мягкое кресло, письменный стол с лампой под зелёным абажуром, цветы на подоконнике, книжные полки у стены. Джованни Альбинони уже стоял у кровати, согнувшись над раскрытым медицинским саквояжем, и что-то бормотал по-итальянски, перебирая инструменты. Увидев Полину, он выпрямился, театрально развёл руками и громким шёпотом сообщил:
— Signorina, вы видели этот тонометр? Он помнит ещё правление прошлого князя. В Венеции подобный экспонат поместили бы в музей, а здесь им измеряют давление пациентам.
— Джованни, тонометр работает, — ответила Полина, опуская сумку на стол.
— Работает! — итальянец оскорблённо воздел палец к потолку. — Телега без колеса тоже работает, если её толкать с горы. Это ваше определение «работает»?
Полина не стала спорить. Она повернулась к креслу у окна и почувствовала, как перехватило горло.
Лидия сидела, откинувшись на подушку, подложенную кем-то из персонала. Некогда тёмные, ухоженные волосы теперь были тронуты широкими седыми прядями и просто заколоты на затылке, без былой тщательности. Домашнее платье висело на исхудавших плечах. Правая рука, лежавшая на подлокотнике, мелко подрагивала, и Лидия этого не замечала. Она смотрела в окно, где за стеклом качались мокрые ветви каштанов, и взгляд её был одновременно пустым и настороженным, как у человека, который давно перестал узнавать мир вокруг, но продолжает его бояться.
Доктор Загудаев, невысокий мужчина с ровным профессиональным голосом, встретил их ещё в коридоре, но вошёл следом и теперь тихо докладывал, стоя у двери:
— Опухоль выросла до размера грецкого ореха. Давление нестабильное: скачки до ста семидесяти по утрам, к вечеру падает до девяноста. Эпизоды спутанности сознания участились, последний был вчера вечером. Она не узнала санитарку, с которой видится каждый день, и пыталась выбраться через окно.