Боевой медик зашивал мне рассечённое бедро, и я смотрел на его руки, ловкие и уверенные, привыкшие работать при свете костра. Парень не дрогнул ни разу, хотя несколько часов назад штопал человека, у которого осколком вырвало полщеки, обнажив зубы и дёсны. Кетгутовая нить входила в кожу ровными стежками, натягивалась, фиксировалась узлом. Рёбра он стянул тугой повязкой, наложив поверх компресс с целительской мазью, от которой по телу расходилось мягкое тепло. Ещё один порез на предплечье, подарок финального рывка Конрада, уже затянулся благодаря Железной крови , оставив лишь тонкий металлический шов.
— Готово, Ваше Светлость, — медик убрал инструменты в кожаный футляр. — Постарайтесь не нагружать ногу хотя бы до утра.
Я кивнул, отпустив его к другим раненым. Их хватало.
Ординарец принёс разогретую на костре тушёнку и флягу с водой. Я ел, привалившись спиной к полуразрушенной монастырской стене, и наблюдал за лагерем. Вокруг меня армия зализывала раны. Санитарные повозки курсировали между расстеленными на земле плащ-палатками, на которых лежали раненые. Целители перемещались от одного к другому, расходуя остатки резервов на самых тяжёлых. Походный запас Эссенции я велел раздать им ещё днём, почти весь — оставив себе лишь пару малых кристаллов на крайний случай. Лучше пустой резерв у полководца, чем мёртвые бойцы, которых ещё можно вытащить. Те, кому даже магия с кристаллами уже не могла помочь, получали морфий и тихие слова поддержки. Дальше, за линией повозок, несколько десятков бойцов рыли братские могилы. Земля здесь была мягкой, и лопаты входили в неё без усилий.
Потери оказались тяжёлыми, хотя и меньше, чем я ожидал для сражения такого масштаба. Около ста тридцати человек из моего корпуса погибли. Ещё двести пятьдесят получили ранения разной степени тяжести. Семеро гвардейцев из сотни не вернулись. Федот, когда докладывал мне об этом, говорил ровным голосом, но я заметил, как побелели костяшки его пальцев на ремне автомата. Я знал каждого из семерых поимённо. Знал их семьи, привычки, слабости. Мне предстояло написать семь писем, и каждое будет стоить больше, чем весь магический резерв, потраченный в поединке с Конрадом.
У белорусов потери были пропорционально тяжелее. Больше двухсот сорока убитых из двух тысяч двухсот. Ещё примерно триста пятнадцать раненых. Ополченцы, не имевшие ни усиленной брони, ни артефактов, ни боевого опыта моих гвардейцев, приняли на себя удар орденской конницы в том секторе, где аркалиевое облако легло неровно. Рыцари в полных латах, верхом, с горящими от магии клинками, врезались в их ряды, и там, где у моих стрелков были пулемёты и тренированные тройки, у белорусов были только винтовки, злость и двадцатилетняя ненависть. К их чести они не побежали. Ни один. Даже когда рыцари пробили первую линию. Данила потом сказал мне, что его люди дрались так, потому что бежать им было некуда. За спиной — только сожжённые деревни и целая жизнь под орденским сапогом. Я понимал это чувство.