…Я уже не настолько слаб,
Чтоб не верить твоим рукам,
Но во мне слишком много зла,
Не прощаемого врагам…
К. Арбенин
…Ах, как хочется верить, смотря в синеву,
Мол, на свете ещё поживу…
А невидимый автор кончает главу,
И недолго нам быть на плаву…
А. Городницкий
Я стоял перед зеркалом нагишом.
Держался за края рамы. Смотрел на себя, будто что-то новое пытался увидеть в себе.
Каким-то образом протез стирает ощущение наготы. Как будто он сам своего рода одежда. Ты, Клай, одет в искусственную плоть. Потому что — ну ладно, ты же знаешь, что ты сам, ты настоящий — кости. Вот оно, твоё — белые косточки и душа. А всё остальное — ну, пусть будет одежда. Почему-то для разума всё остальное — не совсем ты.
Хотя искусственное тело, которое мне досталось, — последней модели, то, что Фогель называет «анатомически достоверным», — до странности похоже на настоящее человеческое. Впервые вижу его в зеркале вот так, целиком: почти как настоящее, только шарниры на местах суставов не получилось спрятать под искусственные мышцы. Говорят, теперь всех некромеханических бойцов доделывают до этой самой «анатомической достоверности». Чтобы чувствовали себя более цельно. Мужчинам — живым ли, мёртвым ли — так морально легче.
И всё равно не так уж просто.
Ладно. Может, я просто не привык ещё. Прошло почти полгода… всего полгода, то есть, как говорят наши союзники с Чёрного Юга, «одно мгновение на весах Вечности».
Полгода назад меня убили. И я, выходит, никак с этим до конца не смирюсь, хоть и делаю вид. И, судя по тому, как люди реагируют, хорошо делаю вид.
А не привык, наверное, потому, что всё время немного меняюсь. Забавно: закрываешь глаза — и не очень помнишь, как выглядишь. Не привык, точно.
Начало посмертия было очень паршивым. Но мы пытались сдержать наступление перелесцев у Солнечной Рощи, тогда смерть не была уважительной причиной для того, чтоб выбыть из строя. Убитые солдатики идут в рай, три раза «ха-ха»! Помню, с каким чувством смотрел на своё несчастное тело, пробитое пулемётной очередью. Даже мысли не было покинуть юдоль. Встань и иди, провались оно всё…
Барн тогда чистенько меня поднял. До сих пор удивляюсь, откуда у него силы взялись. Видимо, от этого чёрного ледяного ужаса перед наступающим адом… ага, встань и иди — в тот момент, кажется, любой из нас готов был пожертвовать чем угодно.
Эти рапорта, всю эту бюрократию, «просю оставить меня посмертно в строю ради Господа и короны», развели уже потом. Тогда-то, в самом начале бойни, некогда было разбираться — кто смог остаться, тот остался… ну, не так уж многие смогли, но это другое дело.