И я дёрнул бегом — что было совершенно логично: я же хочу застать Ликстона!
И ожидаемо налетел на заболотцев у парадного входа.
И у меня случился приступ чистой детской радости: мне не надо было знать их в лицо, не надо было больше ничего выдумывать! Я мог, мог встретить их совершенно случайно — и при этом просто не мог не ощутить эту дрянь у них внутри! Дар чуть не спалил меня до черепков и пепла!
— Мессиры, эй, мессиры! — заорал я совершенно неприлично. — Постойте!
Это их поразило. Они остановились и уставились на меня.
Я понял, что это впрямь заболотцы: у одного, довольно молодого, с умным злым лицом фанатика, лохматого и в очках, на лацкане был металлический значок — белый эмалевый прямоугольничек с зелёным листом папоротника. Просто знамя он на себе носил, как брошь. А второй, старше, хмурый, брюзгливо спросил:
— Что вам угодно… э… мессир?
Я узнал голос. Тот самый, который обиделся на Нагберта у него в гостиной.
— Бог мой! — воскликнул очкарик пафосно. — Мертвяк с побережья!
Я щёлкнул каблуками.
— Позвольте представиться, мессиры: капитан-мертвяк Особого Её Королевского Величества Отряда. Некромант. И вы, конечно, можете идти, куда шли, но если вдруг умрёте в ближайшее время, не вините меня. Я предупредил.
И повернулся, чтобы идти прочь.
— О нет, постойте, мессир капитан! — очухался третий, самый старший и самый молчаливый.
Ещё и самый умный у них, наверное.
Я остановился.
— Вы не могли бы яснее объясниться, мессир? — хмурясь, спросил очкарик.
— Хорошо, — сказал я. — Объясняюсь яснее: от вас адом тянет, мессиры. У меня такое чувство, что вас кто-то проклял… ну или какая-то неживая погань привязалась. Вы ведь отдаёте себе отчёт в том, что в этом замке творилось ещё месяц назад? Ад, ад тут хозяйничал! Покои короля и принца мы, положим, вычистили от нечисти, как сумели, но всё остальное здание… сложно сказать. Кому-нибудь из свиты убитого короля могло прийти в голову, просто по злобе или шутки ради, проклясть половицу или дверной переплёт. А вы наступили или дотронулись — и огребли.
Они переглянулись. Им было неуютно.
Я подошёл ближе и протянул к очкарику руку. Он так смотрел на меня сквозь свои стекляшки в золотой оправе, будто я поднятый кадавр, — причём поднятый давно и уже пованиваю — но не отстранился. И я почувствовал мерзкое тепло у него в грудной клетке. Это ему всунули тварь в сердце.
— Я нашёл, — сказал я. — Чую её.
И вдруг очкарик изменился в лице. Его взгляд сделался по-детски беспомощным, беспомощным и испуганным.
— Ой, — сказал он таким же детским тоном, — оно же… шевелится!