— То есть вы хотите, — осторожно вытянул он слова, — чтобы Goldman признал свою вину?
— Именно. Иначе компанию не посчитают жертвой. Скорее — сообщником.
Он усмехнулся безрадостно, словно глотнул холодного металлического воздуха.
— И это… та самая услуга, которую вы обещали вернуть?
В его голосе звенела разочарованность, легкая, как дрожь бокала.
— А вы правда считаете, что этого мало, чтобы вернуть долг? — спросил его тихо.
— По правде говоря — да. Вы ещё больше прославитесь после очередного разоблачения, а Goldman… ну, что мы получим? Потери всё равно будут.
Он был прав: в лучшем случае превращал эту бурю в сильный ветер. Банк продолжал бы страдать, хоть и меньше. Но самое интересное было даже не в этом.
В отличии от него видел, почему в нём гудит неудовлетворённость: выгоды не было лично для него. Goldman — это Goldman, огромная машина. А он — человек, который держал в руках мою расписку. Тратить её на чужую пользу казалось ему расточительным.
А потому слегка улыбнулся.
— Но скажите, мистер Пирс… разве вы сами не видите, какой шанс получаете?
— Для меня, шанс? — недоверчиво хмыкнул он.
— Кто-то в Goldman должен будет ответить за произошедшее.
Он не шелохнулся, но напряжение в его плечах стало плотнее, словно ткань костюма натянулась. Он понял. Перед ним — оружие. Возможность убрать соперника, вытолкнуть конкурента из кресла, расчистить себе коридор.
И всё же его взгляд оставался мрачным.
— Вы считаете, что этого недостаточно.
Он долго молчал, потом тихо, почти ворчливо заметил:
— В той истории, что вы рассказывали… там услуга Ласточки изменила жизнь героя полностью.
Ему хотелось такого же чуда — мгновенного, громкого, переворачивающего судьбу.
Естественно уловил смысл его недовольства. И едва удержался, чтобы не рассмеяться.
— Жадный вы человек, мистер Пирс, — произнёс почти с ласковой насмешкой.
Мой «долг» возник из пустяка — поскольку всего лишь уехал на пару дней в командировку по делу «Теранос». Не чудо, не великое достижение, а простая мелочь.
То, что предлагал же ему сейчас, уже было более чем щедрым возвратом.
И всё же ему хотелось большего? Пирс, скрестив руки на груди так, что ткань пиджака негромко поскрипела, на мгновение застыл в раздумье. Тени от ламп легли на его лицо, подчёркивая морщину, прорезавшую лоб. Наконец он произнёс, тяжело выдохнув, будто выпуская накопившийся за день усталый воздух:
— Можно мне время подумать? Ты ведь говорил, что не давишь…
Да уж, тянет он не время — выгоду. Это чувствовалось, как запах перегретого пластика от офисного принтера: неизбежно, въедливо.