Запах древесины от стены рядом вдруг стал сильнее, будто комната сама прислушивалась.
— Но хвост, который слишком долго волочится, рано или поздно кто-нибудь придавит, — продолжил, сделав жест бровями. — Долг фонда уже раздулся до одиннадцати миллиардов. Аудиторы буксуют, отчёты задерживаются. Даже местные журналисты, обычно послушные, начали задавать неприятные вопросы.
С этими словами откинулся на спинку стула, позволяя произнесённому осесть.
Слух о гниении всегда пахнет одинаково — смесью страха, денег и близкой беды.
Под поверхностью тихих деловых сводок Малайзия уже начинала дрожать, словно земля под тонким слоем пепла перед извержением. Едва ли пройдёт несколько месяцев, и это глухое недоверие выльется в настоящий гул толпы, в протесты, где воздух будет пахнуть раскалённым асфальтом, человеческим потом и злостью. А спустя год волна докатится и до запада — обернётся международным скандалом, который обожжёт тех, кто решил закрыть глаза на происходящее.
— Когда всё начнёт рушиться, — сказал ему, чувствуя, как в комнате стало теплее от напряжения, — американское Министерство юстиции встрепенётся первым. Их инвесторы уже окажутся в минусе, и, естественно, они захотят узнать, кто приложил к этому руку. И, Пирс… клинок повернётся к Goldman.
Причина проста, прозрачна как ледяная вода: комиссия в десять раз выше рыночной. Такой процент не зарабатывают — его выцарапывают, подмигивая тому, кто прячет грязные деньги.
— Скажут, что Goldman не просто проморгал аферу, а сделал это нарочно. Намекнут на откаты, закрытые комнаты и липкую тишину, которой так удобно пользоваться, когда деньги пахнут слишком сильно.
Правда же куда прозаичнее: банк не понял, что перед ним мошенничество. Они просто смотрели на шестьсот миллионов, как человек, замёрзший у костра, смотрит на огонь — глаза слепнут от жара, но отвести взгляд невозможно.
В моей прошлой жизни это стоило Goldman пяти миллиардов долларов штрафов. Пять миллиардов — сумма, которая звенит в ушах как раскалённый металл. Репутацию банка раздавило, будто стеклянный бокал под каблуком.
— Если оставить всё как есть, — продолжил, играя лицом и чувствуя лёгкую сухость во рту, — последствия будут разрушительными. Единственный способ погасить пожар — не ждать, пока он пожрёт дом, а самому выйти к властям. Не защищаться, а ударить первым. Помочь разоблачить афериста, пока дым ещё слабенький.
Это и был мой план. В этой жизни не собирался ждать, пока мир загорится — а сам собирался вытащить из тени того, кто всё это устроил.
Но лицо Пирса не стало светлее. Его брови всё так же тяжело висели над глазами, будто давили на виски.