Я просунул самодельный инструмент в окошко. Мои руки держали древко, но сознание было там, внутри, на кончиках тех самых проволочных «пальцев». Я чувствовал, как они скользят по маслянистому металлу, обходят выступы.
— Левее… ещё… вот, — бормотал я, больше себе, чем другим. — Чуть ниже. Чувствую край.
Я провернул древко, заставив «когти» сомкнуться вокруг острого края крупного осколка подшипника. Ощущение было смутным, как будто я пытаюсь взять карандаш онемевшими пальцами, но связь и приспособление работали.
— Тащу! — тихо пробормотал я.
Я начал медленно, миллиметр за миллиметром, вытягивать инструмент назад. Все в цехе замерли. Слышалось только шипение пара где-то вдали и моё собственное напряжённое дыхание. Наконец, из отверстия показался первый железный осколок. Я опустил его в подставленную Петькой урну с глухим лязгом.
Повторив манёвр ещё семь раз, я извлёк все фрагменты, и крупные, и мелкие. Рубашка на мне промокла от пота, а в висках стучало. Но первый, самый важный этап был завершён.
— Вот чёрт… — прошептал Федот Игнатьевич, глядя на горку осколков в урне. — Ты это… действительно сделал.
В его голосе впервые зазвучало уже не скептическое, а глубоко уважительное изумление.
Теперь предстояло ещё не менее сложное действие — установить на место новый подшипник. Но общий принцип уже понят, и пускай предстояла долгая, кропотливая, почти ювелирная работа, главное — путь был ясен. А значит и успешный результат неизбежен.
Спустя пару часов с момента поломки я, наконец, вылез из-под конвейерной ленты. Мои руки дрожали от напряжения, пробил холодный пот из-за полной выкладки магического резерва, во рту пересохло.
— Пробуйте, — тяжко выдохнул я, отступая в сторону от механизма.
Федот Игнатьевич медленно, с опасением, но повернул маховик. Раздался ровный, бархатный шелест.
— Запускайте машину, — скомандовал Борис Петрович, не в силах сдержать дрожь в голосе.
Пар подали, и конвейер, плавно и без судорог, тронулся с места. Он работал.
В цехе воцарился гул облегчённых выдохов и начавшихся разговоров. Ко мне подошёл Федот Игнатьевич. Он молча посмотрел на меня несколько секунд, а потом коротко кивнул. Всего один раз. Но в этом кивке было больше, чем благодарность. В нём было признание.
— Если бы мне кто сказал, что такое возможно сделать, я бы ему не поверил, — сказал он тихо, чтобы не слышали другие. — Я за сорок лет работы такого не видел.
Я чувствовал полное истощение, но вместе с тем и откровенную радость. Я не использовал магию как дубину. Я использовал её как самый тонкий и точный инструмент в своём арсенале, причём сделал это так, что никто и не заметил. И это сработало!