Адреналин снова бьет в голову. Отступаю на пару шагов, разбегаюсь, цепляюсь руками за скользкий край низкой крыши, подтягиваюсь, чувствуя, как горят мышцы. В три прыжка, едва не сорвавшись, оказываюсь на другой стороне. Немцы внизу, подо мной, им в голову не придет смотреть наверх. Особо не раздумываю. Скидываю со спины сумку, раскладываю гранаты, чтобы надёжнее было. Срываю колпачки и одну за другой, как спелые груши, забрасываю их прямо в самую гущу немцев.
Грохот стоит такой, что на мгновение глохну. Три взрыва почти сливаются в один. Столб дыма, пыли и осколков поднимается к небу. Крики теперь уже совсем другие — не злобные, а полные боли и ужаса. Кто-то бежит, пошатываясь, кто-то ползет, оставляя за собой кровавый след. Гранаты эти не особо убойные, осколочные, но цель достигнута — немцы не стреляют, огневой вал смят, и путь к самолёту открыт.
Отхожу обратно к краю крыши, спускаюсь, падая на сырую землю. Смотрю — баб наших ровно в половину меньше. Те, что посмелее или поближе к дверям, разбежались со страху в темноту. Оставшихся, оцепеневших от ужаса, мужики чуть не пинками гонят к самолёту. Оглядываюсь, ищу глазами тех, кто убежал, но никого не вижу, только темнота да отсветы огней. Разбираться, звать их — нет времени. На всякий случай швыряю последние две гранаты туда, где только что сидели немцы, не добрасываю, но судя по новому, истошному воплю, кого-то всё же зацепило.
Присел на корточки, прислонившись к стене, сердце колотится, как сумасшедшее. Осмотрелся — вроде чисто. И снова в путь. Расстояние до самолёта плевое, но даются они с невероятным трудом. Впереди дамы, еле ноги волочат, толком бежать не могут, спотыкаются, падают, матерятся смачно, по-русски — значит, свои, не сломались ещё. Но кое-как, поддерживая друг друга, доползаем. Я последние две гранаты швыряю куда-то в сторону преследования, наугад, и с разбега, из последних сил, залетаю в распахнутую дверь уже медленно движущегося «Юнкерса».
Фух… Кажется, мы это сделали.
Но надо ещё взлететь.
Сзади, у двери, грохочет пулемет. Это паренек-повар, короткими очередями поливает подбирающихся фрицев, не давая им высунуться и прицелиться.
«Юнкерс» долго, мучительно разгоняется по неровному полю — кажется, проходит вечность. Земля с грохотом бьет в шасси, и наконец, с натужным воем, он отрывается от земли. Вой становится тише, когда кто-то с трудом захлопывает дверь. А у меня подкашиваются ноги, и я просто оседаю на холодный металлический пол, чувствуя, как трясутся колени.
— Ваше высокоблагородие! Вот, возьмите! — кричит кто-то прямо в ухо, пихая в руки шершавую, прохладную алюминиевую фляжку. На автоматe откручиваю крышку, нюхаю — резко, пахнет сивухой. Глотаю большой глоток и не чувствую ни вкуса, ни жжения. Главное — не дышать, чтобы не закашляться.