Я отскочил в сторону, но некуда, уперся спиной в стену. Автомат перед собой как барьер выставил, и покатились мы по грязному полу, сцепившись в мертвой хватке. То он меня лупит почем зря, тяжелыми кулаками по корпусу, по голове, то я ему, стараясь попасть каблуком сапога по голени. Рычим оба, как звери, пыхтим, крутимся в этой адской карусели. Немец хоть и здоровый с виду, на деле дохлый оказался, силёнки в руках нет, дыхалка слабая. А когда я ему ножик, что за голенищем, пару раз в бочину, под ребра, сунул — вообще скис, обмяк, захрипел.
Перевернулся, сбросил с себя тяжелое, бездыханное тело, отдышался пару секунд — и бегом, вдоль стены казармы, обратно к самолёту. В ушах звон, во рту вкус крови.
Бегу, пригибаясь, ноги подкашиваются от усталости и адреналинового отката. А вокруг только свист пуль, как разъярённый рой пчел. Вижу: «Хейнкель» уже развернулся и на взлёт пошёл, а «Юнкерс» стоит пока, дверь открыта, рама сиротливо темнеет на фоне зарева пожаров. То ли меня ждет, то ли бойцов, что за «грузом» были отправлены.
Добегаю, запрыгиваю в салон. Пусто. Бородач что-то орет, размахивая руками, но из-за воя двигателей и непрекращающейся стрельбы его не слышно, только рот разевает, как рыба на берегу. Но и так всё ясно — не вернулись ещё те, кого послали. А немцы уже приходят в себя, паника стихает, крики становятся более организованными. Огонь уже не такой беспорядочный, рассредотачиваются, ищут.
Времени на раздумья нет. Хватаю с пола полупустую сумку с оставшимися гранатами — и обратно, в ад. Заклинивший автомат швырнул оземь, другого нет, уповал по пути что-нибудь подобрать, но ничего не попалось. Бегу напрямик, к дальнему бараку, откуда доносится самая густая перестрелка. Держусь теней, прижимаюсь к стенам, сливаюсь с грязью и развалинами.
И вот, добегая до цели, снова нос к носу сталкиваюсь с немцем. Выскакивает из-за угла, и в свете далекого пожара я узнаю его. Это тот самый, который «не полковник», из штаба. Фиксирует мозг это мимолетное узнавание, но тело уже действует само. Не останавливаясь, вкладываю в удар всю инерцию бега, бью плечом в грудь. Он летит назад, как мешок с опилками, а я, не сбавляя хода, дважды, с размаху, опускаю каблук сапога на его голову, чувствуя под ногой неприятную податливость. Бегу дальше, проверять нужды нет. Если не убил, то надолго вывел из строя. И только через десяток метров до меня доходит — надо было оружие забрать! Чёрт! Но вернуться уже нет ни времени, ни возможности.
Вот он, барак. Узкие, как бойницы, окошки чуть выше человеческого роста. Заглядываю в одно, заляпанное грязью. Внутри — куча женщин, сбившихся в углу, как испуганные овцы. Трое наших парней, прижавшись к стенам у входа, отстреливаются. А на выходе — немцев с десяток. Палят от души, длинными очередями, кричат что-то, насмехаются, не давая нашим даже головы поднять.