Дальнейшее обследование берега и окрестностей не дало ровным счетом ничего. Ни свежих следов, ни пометок, ни могильных холмиков. Лишь старые, полузаросшие следы от наших тачек, да вытоптанные площадки, где стояли лошади. Повинуясь какой-то внутренней надежде, я еще потолкался по опустевшему лагерю, бессмысленно перекладывая с места на место брошенный хлам, но, в конце концов, смирившись с тем, что своих здесь не дождаться, я принял соломоново решение — лететь в гости к моим немым спутникам, в их загадочный городок.
Собрались быстро, без лишних слов. Мотор, к моей первоначальной радости, отозвался. Но радость была недолгой. Он завелся, несколько раз громко, судорожно чихнул, будто чумной, поработал с полминуты неровно, с перебоями, и, со вздохом сожаления, заглох. В наступившей тишине было слышно, как кто-то из пассажиров подавленно выдохнул. Разумеется, никуда мы не полетели. Вместо этого в который раз погрузились в муторный, изматывающий процесс диагностики и поиска неуловимой неисправности.
Все симптомы указывали на зажигание или топливную систему. С топливом было проще — можно продувать магистрали, разбирать и промывать фильтры, карбюратор. Но с электрикой, этой душой любого двигателя, всё обстояло гораздо сложнее. Где-то в глубине жгута проводов таился обрыв или короткое замыкание, найти которое без тестера было все равно что искать иголку в стоге сена.
— Как думаешь, сколько времени на починку нужно? — спросил я у помощника, дождавшись, когда он снова с головой уйдет в дебри мотора. Но тот лишь развел руками и показал на пальцах неопределенное «не знаю».
Первые сутки я почти не отходил от машины. Мы с помощником, молча, как два автомата, снимали топливные магистрали, разбирали и промывали фильтры-грязевики, продували жиклеры. Руки были в ссадинах и въевшемся машинном масле. Ничего не помогало, но я упрямо верил. Верил в самолёт, в этого железного коня, что не раз вывозил меня из передряг. Верил в сноровку своего немого помощника. Даже в себя, в свою удачу, немножко верил. На второй день вера моя если и не угасла окончательно, то основательно пошатнулась. После десятой, пятнадцатой, двадцатой безуспешной попытки запуска, я в сердцах плюнул, и уже не ждал быстрой «победы».
Так прошла вся неделя — неделя безуспешных, изматывающих душу попыток оживить стальную птицу. Даже у моего упрямого помощника, казалось, опустились руки. Он сидел на корточках, уставясь в одну точку, и его спина выражала такое отчаяние, что слова были не нужны.
Всё указывало на то, что проблема скрывалась где-то очень глубоко, в сердцевине электросистемы, и исправить ее, используя наш жалкий набор гаечных ключей и пару отверток, оказалось практически невозможно. Единственное, чего мы в итоге добились, — мотор перестал глохнуть сразу. Он заводился и работал, но выдавал не больше тысячи оборотов, издавая хриплый, больной звук. Этого, разумеется, было совершенно недостаточно даже для попытки взлететь.