[СИСТЕМА]: Доступ к сенсорным воспоминаниям открыт по запросу клиента. Перенос в дневниковую запись — заблокирован.
Ручка сделала чёрную кляксу. Я продолжила:
«Я чувствую прикосновения. Я слышу голоса. Они…»
Слово «они» превратилось в «это» — почерк остался мой, но буквы изменились, как будто их нарисовала чужая рука.
«Это приносит радость» — появилась новая строчка. Я отпрянула.
— Нет! — закричала я и попыталась вычеркнуть. Ручка дрогнула, но штрихи оказались тонкими, аккуратными, словно я подчёркиваю, а не зачеркиваю.
Вспышка — другая. Комната с красными стенами, мягкий пол, смех. Моё тело сидит на коленях у кого-то, руки на плечах. Я чувствую движение, но не могу отвести взгляд. Слышу собственный стон — и ненавижу его.
— Перестань! — сказала я сама себе. — Это грех.
[СИСТЕМА]: Уровень самоненависти — критический. Рекомендация: молитва.
Я вцепилась в ручку и написала:
«Господи, очисти меня. Удали это. Удали меня.»
Рука замерла. На странице буквы расплылись, как мокрые. Сквозь них проступила надпись другим почерком.
«Память не подлежит удалению.»
Я — на коленях. Пол гладкий, холод идёт от камня наверх, до коленей, до бедра. Сзади — горячее дыхание, влажное. Оно как облако, которое не рассеивается. Пахнет кожей и железом. Вокруг сладость — застарелая, как липкий мёд на ладони. Чужие пальцы медленно ползут по рёбрам, находят ключицу, надавливают — так, чтобы воздух сам вышел с тихим жалобным звуком.
Я хочу сказать «нет». Внутри — ревущий ветер «нет». Но губы раскрываются и выпускают мягкое «да».
Смех — невысокий, короткий. Я его не слышу ушами. Он поселился рядом с сонной артерией и вибрирует в моём теле, как пчела в стеклянном стакане. Чья-то рука поднимает мою голову за волосы, тянет, вытягивает шею. Тело дрожит. Дрожь — не от ужаса. Она — как подстроенный ток, от которого кожа учится отвечать правильно.
Ремень стягивает запястье, металл облизывает кожу. Я хочу вырваться. Мышцы отвечают «поддерживаю». Плавно, послушно, как хорошо воспитанные птицы в клетке. И от этого внутри рвётся что-то глухое и старое.
«Это близость. Это принятие», — говорит он в голове, мягко, будто успокаивает плачущего ребёнка.
— Это насилие! — кричу я беззвучно. — Это грех! Это грех!
«Это — ты. Ты всегда этого хотела».
Слово «ты» режет. Он собирает мои реакции, как бухгалтер — цифры. Каждое биение сердца — в таблицу. Каждый звук — в архив. Я вдруг понимаю, что он может включить это заново. В любую минуту. Внутри меня.
Запах сладкого липнет к нёбу, к корню языка. Тяжесть давит на плечи, дыхание мелет горло, как песок. Я хочу заплакать, но лицо улыбается. Не моей улыбкой — той, которую отрепетировали.