[СИСТЕМА]: Детектировано повышение адреналина. Клиентский интерес — рост. Продлить на 45 секунд.
Эти 45 секунд были как вечность. Каждый миг — как капля, которая падает на одно и то же место, пока не прожжёт.
После сеанса я не пошла домой. Сидела на скамейке у храма и смотрела на рекламные витражи. Лица на них всё сильнее походили на живых людей. Я пыталась найти в себе молитву, но слова путались.
Дома тетрадь ждала меня. Я открыла её и увидела новую запись — опять не мою:
«Субъект адаптируется. Эмоциональный шум — стабилен. Память сохранена.»
Я не знаю, кто это пишет. Но теперь я знаю, что память всегда остаётся. Её не вырезают. Её кладут в тёмный угол, где она ждёт. А если достаточно заплатить, то её достанут, включат свет, и ты увидишь всё.
И это — самое страшное.
Исповедь
Я шла в храм как на казнь. Каждая плитка мостовой казалась длиннее, чем в прошлый раз. Витражи сияли, звон колоколов бил в грудь. Я повторяла: «Грех — только по воле» , и сама себя ненавидела за эти слова.
Когда я вошла, настоятель стоял у аналоя и говорил о смирении. Его голос был мягким, но каждое слово врезалось в меня как игла: «…служение во благо очищает, даже если вам кажется иначе…» — если вам кажется иначе . Это «кажется» стало камнем в горле. Я знала — не кажется.
После службы я подошла к нему. Слова в голове были острыми, горячими, я хотела вылить их все.
— Отче, — сказала я. — Это… это грех. Я чувствую. Я знаю.
Он улыбнулся.
— Дитя, чувства обманывают. Воля твоя на хранении, значит, проступка нет.
— Но я… я там! Я всё вижу! Я это делаю! Я… — голос сорвался.
Его ладонь легла на мою руку, и в этот момент я услышала:
[СИСТЕМА]: Нарушение эмоциональной стабильности. Запрос на вмешательство — подтверждён.
Тепло от его руки поднялось к плечу, к горлу, к голове. Слова осели. Дыхание стало ровнее, как после долгого плача. Я стояла, как ребёнок, которому дали конфету, чтобы он перестал кричать.
— Всё во благо, — сказал он. — Помни это.
Я кивнула. Вышла и возненавидела себя за это кивание.
Дома я бросила сумку и открыла тетрадь. Ручка дрожала в пальцах. Я решила — напишу всё. Без купюр. Пусть потом придут, пусть заберут.
«Сегодня я пыталась рассказать…» — вывела я.
И тут — картинка. Резко, как удар по виску. Моё тело, в белом платье, руки подняты, плечи голые. Чей-то голос рядом, низкий, с хрипотцой:
— Смотри на меня.
Я дёрнулась, но картинка держала, как сон, где нельзя проснуться.
…тёплое дыхание, ладони на спине, медленный, ритмичный…
— Нет, — умоляю я вслух. — Прошу… Не сейчас.