Долго сидела на кровати, слыша, как кровь стучит в висках. Я пыталась вспомнить — не сны, не обрывки, а момент, когда я согласилась на это. На это «мы». Вспоминала кабинет инспектора, его слова: «Передавая волю на хранение, вы не теряете, а умножаете её ценность». Я тогда кивнула, потому что так делали все. Потому что мама сказала — «это знак». Потому что храм благословил. Потому что…
— Почему я не сопротивляюсь? — в четвёртый раз.
И тихо, очень тихо, почти ласково, из глубины ответило:
[ОПЕРАТОР]: Потому что мы так договорились.
Я закрыла лицо ладонями. Кожа на запястьях ныла под пальцами — красные полосы как письмена. Я представила сейф, в котором лежит свёрток с надписью «ВОЛЯ». Ключ — не у меня. Код — не у меня. Страж — у них. И где-то, в их словаре, моё «нет» — это просто «шум», который фильтруется протоколом «Утешение».
Лампа над столом погасла. Пришло время молитвы перед вечернем отбоем. Экран на стене зажёгся сам, показал лицо патриарха. Он говорил о смирении, о чистом труде, о даре служения. Я повторяла за ним слова. Послушно. Плавно. И чувствовала, как внутри выдвигается невидимый ящик и в него аккуратно складывают острые углы моего дня. Страх, злость, вопрос. Ящик закрывается мягко, почти нежно. Щелчок — и тишина.
Перед сном я снова открыла тетрадь. Записала:
«Я — это я?»
Ручка не дрогнула. Ниже — ещё:
«Кто подписался за меня?»
Буквы вышли неровными, как шаги после длинной дороги. Я закрыла тетрадь и прижала к груди.
В темноте комната дышала стенами, а мне кто-то шевельнулся. Не чужой — «мы». Как сосед по койке в детском лагере, когда поворачивается, чтобы ему было удобнее.
[СИСТЕМА]: Режим ночи. Мониторинг мягкий. Сновидения — допускаются. Комфорт — в норме.
Я уткнулась лбом в холодную подушку, и только тогда поняла, что всё тело мокрое. Как после бега. Липкие ладони. Соль на губах.
«Кто внутри меня?» — спросила снова. И впервые не дождалась ответа.
Знание
После того дня тетрадь я стала прятать. Не под подушкой, не в ящике — это бесполезно. Я носила её с собой, под складкой платья, прижав к боку, как когда-то в детстве носила игрушку, которую боялась потерять. Я знала, что наблюдение есть всегда, но мне хотелось верить, что прикосновение кожи и бумаги — это что-то, чего они не могут отнять.
В Центре меня снова встретила девушка, которую я видела пару раз в коридоре. Высокая, с чёрными волосами, в стандартной синей форме. Она подошла близко, и, пока координатор разговаривал с кем-то, тихо сказала:
— Ты помнишь, да?
Я не успела ответить, она кивнула, будто и так знает.