Аня опустилась на стул и спрятала открытый живот за сумкой. Внутри всё сжалось — от унижения, от усталости, от того, что этот человек смотрел на неё так, будто она была частью какого-то его личного развлечения.
— Нет, — едва слышно ответила она. — Я очень сожалею об инциденте.
— Не мне учить вас правилам дорожного движения. — Он перевернул страницу. — Продолжим. Курсы закончили. Нигде не работали. — Пауза. — Вы точно уверены, что справитесь?
Аня вжалась в спинку стула.
Он сидел напротив — расслабленный, уверенный, с видом человека, которому давно не было скучно, но который тщательно это скрывал. Дорогой костюм, расстёгнутая верхняя пуговица рубашки — та же, что и утром. Тёмные глаза смотрели на неё с тем выражением, которое она не умела читать: интерес? Расчёт? Или просто привычка — смотреть на женщин так, чтобы каждая чувствовала себя единственной в комнате?
От его взгляда по телу пробегал едва ощутимый разряд — тёплый, неудобный, совершенно неуместный. Аня ненавидела себя за это. Этот мужчина едва не сбил её машиной, смотрел на неё как на забавный экспонат и при этом умудрялся притягивать к себе что-то внутри неё — то самое, что она три года старательно загоняла поглубже и не давала выходить наружу.
— Да, — сказала она. — Это моя мечта — работать секретарём в крупной компании.
Лусиан заглушил смех, покашляв в кулак.
Жизнь Ани превратилась в идеально отлаженный механизм — и она ненавидела себя за то, что этот механизм работал исключительно ради одного человека.
Подъём в шесть. Кофе — крепкий, без сахара, потому что сахар был роскошью, а роскоши в её жизни и так хватало — ровно в том количестве, в котором она могла наблюдать её, но не трогать. Метро, восемь остановок, первой в офис. Рабочий стол, заваленный бумагами, которые менеджеры научились подбрасывать с вечера — молча, без объяснений, в полной уверенности, что Романова разберётся.
Она разбиралась.
Шесть месяцев в «Рапиде» — и коллектив за это время сменился трижды. Сработаться под Флореску получалось у единиц. Аня держалась. Под змеиными взглядами, под горами чужой работы, под этим тихим унижением — быть невидимой для единственного человека, ради которого она сюда пришла.
Лусиан Флореску.
Она давно перестала притворяться перед собой. Румынские корни наделили его внешностью, от которой у женщин отказывал здравый смысл — тёмные глаза в обрамлении ресниц, которые на таком жёстком лице казались почти издевательством природы. Голос — низкий, ровный, с едва уловимым акцентом, который она слышала даже во сне. Когда он проходил мимо её стола — а он проходил каждое утро, всегда в одно и то же время — она чувствовала запах его одеколона раньше, чем слышала шаги. Что-то древесное, тёмное, с горьковатой ноткой. Она однажды простояла у парфюмерного прилавка двадцать минут, пытаясь найти это среди флаконов.