Его взгляд скользнул по кружевному лифчику — и застыл там на секунду дольше, чем следовало. Рука машинально прошлась по волосам. С них слетела маленькая перламутровая пуговица — Анина. Вторая такая же обнаружилась у него на воротнике, зацепившись за ткань рубашки, как маленькое вещественное доказательство.
Он посмотрел на эту пуговицу. Потом — на неё.
— Спасибо. Я в порядке, — выдохнула Аня, прижимая сумку к груди. Голос вышел ровнее, чем она ожидала.
Её всё ещё трясло — мелко, глубоко, так, что со стороны не видно. Она заставила себя поднять глаза. И пожалела. Щёки вспыхнули раньше, чем она успела что-то с этим сделать.
Мужчина говорил. Слова были резкие — она это понимала по тону, по тому, как двигались его губы, — но смысл до неё не доходил. В ушах стоял звон, и сквозь него прорывалось только одно: он очень близко.
— Ты глухая?! — голос его наконец пробился, и вместе с ним — волна парфюма, тяжёлого, древесного, смешанного с перегаром.
— Простите. Я потерялась, — сказала она, глядя в район его подбородка.
— Потерялась. — Он повторил это слово с таким выражением, будто она призналась в государственной измене. — И куда ты шла с этой бумажкой? Она мне в лицо прилетела.
Что-то внутри неё щёлкнуло — тихо, но отчётливо. Как предохранитель.
— Знаете что? — она подняла голову. — Это вы едва меня не сбили. Вы. Не я. И вместо того чтобы орать, могли бы для начала спросить, всё ли в порядке.
Он замолчал.
Это длилось секунду — может, две. Он смотрел на неё так, будто она сделала что-то неожиданное. Фокус, которого он не предвидел. Потом в уголке его рта что-то дрогнуло.
— Кусается, — сказал он негромко, будто фиксировал факт. Наклонился чуть ближе — она увидела себя в его тёмных очках: маленькую, взъерошенную, с завязанной узлом блузкой. — Ладно. Куда идёшь?
— В «Рапиду».
Пауза была короткой — почти незаметной. Но она была.
— Через дорогу, до поворота, стеклянное здание, — сказал он ровно. — Увидишь.
Хам. Нахал. И всё равно красивый, что совершенно несправедливо.
— Спасибо, — выцедила она.
— Лифчик хороший, — бросил он уже на ходу, не оборачиваясь.
Кабриолет сорвался с места и растворился в потоке — будто его и не было. Остался только запах парфюма, заноза под кожей и ощущение, что этот день ещё не закончил с ней разбираться.
Аня завязала блузку потуже и пошла.
«Рапида» встретила её сухим холодом кондиционера, запахом новой кожи и тишиной, которая бывает только там, где деньги не принято считать вслух.
Воздух здесь был другим — прохладным, почти стерильным, с едва уловимым запахом кожи и машинного масла, упрятанным под что-то нейтральное и дорогое. Аня шла вдоль рядов, и шаги её терялись в тишине отполированного пола. Свет лился отовсюду сразу — с потолка, от витринных стёкол, от сотен лакированных поверхностей — и дробился, слепил, отражал её саму в искажённых кривых зеркалах капотов. Машины стояли как экспонаты: плавные тела с хищными линиями, фары с холодным стеклянным блеском, хромированные детали, в которых плавало её собственное отражение — маленькое, взъерошенное, с узлом на блузке