Отсутствие пыли на подоконниках, чистые полы, вонь хлорки вперемешку с запахом еды.
– Восьмая, – громыхнул Юрий Павлович в узкое окошко на низкой железной двери.
Дверь открылась сразу, с заметным трудом, будто весила тонну. Стало откровенно не по себе, по-настоящему страшно.
Во что я вляпалась по собственной инициативе?
На что рассчитывала?
Куда меня привезли, ещё и по доброй воле?..
Перед нами возник парень в военной форме без опознавательных знаков, вытянулся, глядя мимо Валерия. На Гагарина вовсе не смотрел, словно опасался чего-то.
Бросил на меня короткий, заинтересованный взгляд, сразу же потупился, отступил на шаг, протянул связку ключей, которую сразу же взял Валерий.
И пошёл вперёд не оглядываясь, тяжело ступая по допотопной кафельной плитке.
Юрий Павлович галантным жестом показал, чтобы я следовала за Валерием, сам двинулся за мной шаг в шаг, будто бы я могла сбежать из этого места, хотя бы попытаться.
Остановился Валерий у металлической двери, открыл замок, не мешкая сделал шаг вперёд. Я на мгновение замерла, почувствовала за своей спиной фигуру Гагарина, судорожно выдохнула, отмечая, что кисти рук у меня дёрнулись, словно прошибло током, и шагнула вслед за Валерием.
Оказалась в тюремной камере, именно такой, как себе представляет простой обыватель. Тусклое освещение, крашеные, кое-где облупленные стены, единственная кровать у стены со свёрнутым байковым, на вид жёстким одеялом. В центре табурет с металлическими ножками, на котором сидел, вальяжно вытянув ноги, Мирон… Куча.
Или как говорилось в личном деле – Мироновский Владимир Викторович.
Подполковник.
Владимир. Его зовут Владимир…
В застиранной серой толстовке, таких же тренировочных штанах. Нарочито расслабленный, он глядел перед собой со смесью высокомерия, вселенской скуки и усталости от происходящего, вопиющей глупости доставшего его окружения.
Костяшки рук содраны до крови, запёкшаяся кровь корками. На левой скуле огромная царапина, непонятно, что или кто мог оставить такой след, правая – сине-зелёная с подтёком на глаз.
Били…
Страшно представить, что скрывала одежда, наверняка на теле живого места не осталось.
Мирон смотрел на зашедших не с вызовом даже, а откровенно свысока, как на назойливых навозных мух, которых прихлопнуть бы ладонью, да лень двигаться.
– Гостью тебе привёл, – глухо сказал за моей спиной Юрий Павлович.
– Здравствуй, гостья, – криво улыбаясь, оскалился Мирон, глядя на меня вполглаза.
Как же хотелось обнять его, прижаться, унять боль, которая мучила его, не могла не мучить. Успокоить, несмотря на то, что он использовал меня.