Мрачно смотрю на шута, потому как уже очевидно, что моя надежда выйти на заказчика убийства Далины пошла прахом. Сказать, что я разочарован, — это ничего не сказать. Хочется вскочить и заорать во все горло, а лучше схватить меч и рубить, рубить, рубить!
Видимо, взгляд у меня в этот момент такой, что горбун отшатнулся и испуганно прикрылся руками.
— Я ж ничего худого… Помилуй, Великий царь!
Сжавшись, Сократес замер в ожидании удара, но поскольку ничего такого не последовало, то через пару мгновений он настороженно приоткрыл один глаз. Увидев меня по-прежнему сидящим, а грозного Феодота — стоящим у дверей, он приободрился, и на его лице вновь появилось привычное выражение блаженного идиота.
Я уже понял, что маску придурковатого дурачка горбун цепляет на себя как профессиональный костюм шута, а на деле и с памятью у него все в порядке, и с мозгами. Пользы от этого знания мне никакой, поскольку шут, явно, говорит правду, хоть проверить, конечно же, стоит.
Обдумав все, оборачиваюсь к Феодоту и киваю на пленника:
— Развяжи его и пусть убирается.
— Да, мой царь! — Феодот шагнул к горбуну, и тот, еще не веря в свое счастливое освобождение, настороженно протянул ему свои связанные руки.
Повозившись пару мгновений, Феодот развязал узел и смотал веревку. Сократес тут же начал разминать затекшие кисти, а я все еще сижу, думая о том, что расследование вновь зашло в тупик.
В этот момент, словно вдруг вспомнив о чем-то, горбун прекратил мять руки и озадаченно почесал свой патлатый затылок.
— Возможно, я еще пожалею о том, что сейчас скажу, — он уставился на меня напряженно-выжидательным взглядом, — но Великий царь был так добр к несчастному калеке…
Замолчав, Сократес отвел взгляд и склонил голову, давая понять, что не прочь был бы получить гарантии того, что излишняя болтливость не пойдет ему же во вред. Это еще раз подтверждает мне, что горбун не так прост, как хочет казаться.
В наступившей тишине бросаю прямо в прищуренные глаза горбуна:
— Говори, не бойся! Что бы я ни узнал, тебя не тронут.
На это тот склонился еще ниже:
— Не знаю, будет ли это интересно Великому царю или нет, но незадолго до того злосчастного утра я, вроде бы, уже слышал имя дочери Антигона.
— Где⁈
Слетает у меня излишне эмоционально, а Сократес уже начал говорить более раскованно:
— Как-то за день или за два до того перебрал я лишнего в шинке у сирийца Дустара. Госпожа царица милостью своей одарила меня драхмой, ну так я и спустил ее в тот же вечер. В питии, признаюсь честно, я несдержан, да и деньги шальные, можно сказать, с неба упали. В общем, был я щедр и поил в тот вечер всех подряд, кто готов был разделить вино и хлеб с таким уродом, как я.