— Ммм… — тянула Хлоя, потягиваясь, и от этого звука у меня внутри всё переворачивалось. — Вы опять на меня смотрите?
— Всегда, — отвечал я, целуя её в плечо. — Каждую секунду.
— Согласен, — Алик целовал её с другой стороны, и она смеялась — тем своим звонким, счастливым смехом, от которого хотелось жить вечно.
Утро начиналось с поцелуев. Сначала лёгких, нежных, дразнящих. Потом всё более глубоких, жарких, пока мы не забывали про завтрак, про планы, про всё на свете.
Я любил её по-своему. Резко, страстно, жадно. Я хотел её всю, сразу, без остатка. Когда я входил в неё, когда чувствовал, как её тело отвечает мне, как её крылья вздрагивают и раскрываются, я терял голову. Я целовал её шею, плечи, грудь, шептал её имя, как молитву, и двигался в ней так, будто это последний раз в жизни.
— Мэтт… — выдыхала она, впиваясь ногтями в мою спину. — Мэтт, пожалуйста…
— Что, маленькая? — хрипел я, ускоряясь. — Что ты хочешь?
— Тебя…
И когда волна накрывала нас обоих, я падал рядом с ней, прижимал к себе, чувствуя, как бьётся её сердце в унисон с моим.
Алик был другим. Он любил её медленно, глубоко, с какой-то невероятной нежностью, от которой у меня самого перехватывало дыхание, когда я смотрел на них. Он словно изучал её, каждую клеточку, каждую складочку, каждую реакцию. Его руки скользили по её телу, как по драгоценной карте, его губы находили самые чувствительные места, и она таяла под ним, как воск.
— Алик… — стонала она, запрокидывая голову. — Алик, я…
— Я знаю, — шептал он. — Я чувствую.
И когда он доводил её до пика, она кричала — тихо, приглушённо, но так искренне, что у меня сжималось сердце от счастья.
А иногда мы были вместе. Втроём. Это было… это невозможно описать словами. Когда двое любят одну, когда их руки встречаются на её теле, когда их губы по очереди касаются её губ, её шеи, её груди. Когда мы входили в неё по очереди, сменяя друг друга, а она принимала нас обоих, выгибалась, дрожала, сжималась вокруг нас.
— Я люблю вас, — шептала она в такие моменты. — Обоих. Так сильно… так правильно…
И мы чувствовали это каждой клеткой. После таких ночей мы лежали втроём, и молчали. Слов не нужно было — мы и так слышали друг друга. Её тихое дыхание, его ровный пульс, моё бешено колотящееся сердце.
— Знаете, — сказала она однажды ночью, глядя в потолок, — я всегда думала, что любовь — это что-то, что делит мир на «до» и «после». Но это… это не «до» и «после». Это просто… другой мир. Целиком.
— Мы построим его для тебя, — пообещал Алик, целуя её в висок.
— Вместе, — добавил я, прижимая её крепче.