Он начал читать молитву. Голос у него был сильный, густой. Он не просто бубнил, он говорил с небом, и слова его падали в тишину двора весомо, как золотые самородки.
— … и дело рук человеческих благослови, и от всякого зла огради…
Он прошел вокруг машины, взмахивая кропилом. Брызги святой воды упали на горячий кожух котла, зашипели, испаряясь белыми облачками.
Толпа ахнула. Но тут же зашептала:
— Принял! Гляди, принял водицу-то! Не почернела!
Пимен, не обращая внимания на шепот, подошел к маховику, перекрестил его размашисто. Потом повернулся к Сеньке, который стоял ни жив ни мертв, сжимая в руках лопату.
— Ну, что замер, раб Божий? Трудись во славу Господа. Грех не в железе, грех в лености и злобе. А коли трудом честным хлеб добываешь — Бог в помощь.
Он щедро окропил Сеньку, Архипа и стоявшего рядом меня.
— Аминь! — выдохнула толпа единым вздохом.
Напряжение, висевшее над прииском последние недели, лопнуло, как мыльный пузырь. Если уж батюшка окропил, если ладаном окурил — значит, всё чисто. Значит, наш этот «зверь» — он вроде как крещеный теперь. Свой.
После молебна отец Пимен сидел у меня в конторе, пил чай с малиной.
— Хитро вы, Андрей Петрович, придумали, — сказал он, дуя в блюдце. — Народ успокоили. И мне, грешному, урок.
— Какой урок, отче?
— А такой. Что время не стоит. И вера должна не только в прошлом якорь держать, но и в будущем паруса надувать. Иначе отстанем мы, одичаем в лесах своих…
Я смотрел на него и думал, что мне повезло. В другой раз и в другом месте меня могли бы за такие фокусы анафеме предать. А здесь, на Урале, народ суровый, но практичный. И священники им под стать.
Вечер того же дня принес еще одно подтверждение того, что мы на верном пути.
Мы продолжали занятия. В кузнице Архипа я объяснял принцип работы ременной передачи. Группа сидела тихо, внимая каждому слову.
Вдруг дверь скрипнула, и на пороге появился Елизар. Старый старовер редко заходил сюда, предпочитая держаться подальше от «мирской суеты». Я напрягся, ожидая упреков или проповеди о конце времен.
Но Елизар прошел вперед, оглядел собравшихся, задержал взгляд на чертеже на стене.
— Андрей Петрович, — сказал он глухо. — У меня Фома… Это…
— Ну говори уже, Елизар, — подтолкнул его я.
— Он последнее время всё к кузнице ходит. Смотрит. Спрашивает.
Елизар помолчал, теребя бороду.
— Я раньше думал — баловство это. Бесовщина. А сегодня поп ваш… Пимен. Хоть и никонианец он, а дело сделал. И слова правильные сказал про труд.
Старик поднял на меня глаза, в которых светилась какая-то новая, решительная мысль.