И такое же лживое.
В полнолуние когда я родилась, моя мама умерла без явно причины. Никаких осложнений, никакой потери крови, ничего. Просто умерла еще до схваток.
Остальных волновал лишь избранный ребенок в утробе моей матери, поэтому они без ведома отца вытащили меня из безжизненного тела. Я родилась слабой. Почти такой же безжизненной, как и моя покойная мама. У меня не было ничего, что намекало бы на мою омежью суть. Стая отца была в ярости. Они обвиняли мою мать в половых связях с людьми, ни смотря на то, что как для омеги, для нее связь с человеком не имела бы такое последствия как «беременность». Они не могли определить мою кровяную связь с отцом, так как на мне практически полностью отсутствует запах.
Хотя нет. Запах был.
Я пахала слабостью и смертью. Проклятое дитя. Позор стаи. Я должна была принести с собой мир, но принесла только смерть и вражду.
Только слово имело значение теперь. Слово Альфы, что его сын возьмет меня в жены. Никто этого союза не желал, но так должно было случиться, чтобы обещание было исполнено.
***
Кабинет Виктора всегда пахло дорогим деревом, сигарным дымом и властью.
Сегодня запах был особенно густым, почти удушающим. Я стояла посреди ковра, чувствуя себя не женой, вызванной к мужу, а подсудимой, ожидающей вердикта.
Анна уже была здесь. Она восседала в кожаном кресле у окна, поза расслабленная, но глаза — острые, как скальпели. Она смотрела на меня с тем же знакомым выражением: легкое любопытство к неодушевлённому предмету, который вдруг оказался не на своём месте.
— Виктор, я считаю, присутствие третьего лица при таком разговоре необходимо для… протокола, — её голос был сладким, как сироп, но с ядом на дне.
Виктор стоял за своим массивным столом, спиной к окну, так что его лицо было в тени. Он не смотрел ни на нее, ни на меня. Он перебирал какие-то бумаги.
— Анна, выйдите, — сказал он.
Без повышения тона. Без эмоций. Простой приказ.
Она замерла на долю секунды. Лёгкая тень недовольства скользнула по её лицу, но была мгновенно сметена профессиональной маской.
— Конечно. Я буду в приёмной, если потребуется заверить документы.
Она вышла, не удостоив меня взглядом.
Щелчок замка прозвучал необычно громко в внезапно наступившей тишине.
Он наконец поднял на меня глаза. Золотистые, холодные, как зимнее солнце. В них не было ненависти. Не было даже раздражения. В них не было ничего. Именно это и было самым страшным.
— Садись, — сказал он.
Я не села. Мой взгляд упал на два тонких досье, лежащих перед ним на столе.
Одно — с логотипом его юридической фирмы. Другое — без опознавательных знаков.