Но тут, в кромешной тьме, сквозь волну саморазрушительной ненависти, пробилась новая мысль. Острая, как осколок стекла.
Он развелся.
Виктор из будущего разорвал связь. Стер мои обязанности. Тот брак, что держал меня в клетке, рассыпался в прах. Я больше не его жена. Не слабое звено его стаи. Не долг. Не проблема.
Свобода.
Слово прозвучало в моей голове не как надежда, а как приговор. Горький, одинокий, страшный. Но чистый. Как лезвие этого ножа у меня на поясе.
У меня не было прошлого. Будущее было закрыто. Но было сейчас. Этот подвал. Этот нож. Это тело, уставшее, голодное, но всё ещё дышащее. И больше — ничего. Никаких долгов. Никаких обязанностей. Ничьей собственностью.
Я не была сильной. Я не была волчицей. Я даже не была больше его Ланной. Я была никем. И впервые за долгие годы это не казалось унизительным. Это казалось… стартом.
Если я никто, то я могу стать кем угодно. Или, по крайней мере, попытаться выжить не по чьей-то милости, а по своей, жалкой, никчемной, но собственной воле.
Я медленно поднялась с пола. Ноги дрожали, спина ныла. Я подошла к узкой щели, что служила входом, и выглянула. Над лесом занимался серый, безрадостный рассвет. Мир был таким же холодным и безразличным, как и всегда. Но он был моим. На час, на день — пока меня не найдут или я не сдохну с голоду.
Я повернулась, осмотрела своё убежище взглядом не жертвы, а… поселенца. Первобытного человека, обустраивающего пещеру. Нужно найти воду. Обезопасить вход. Развести огонь, если найду сухой трут. Не для того, чтобы выжить ради великой цели. А просто чтобы продлить это «сейчас». Чтобы доказать хоть кому-то — даже если этим «кем-то» была лишь я сама — что лань может не только дрожать. Она может искать воду. Она может прятаться. Она может, чёрт возьми, пробовать.
Я потрогала рукоять ножа. Не его подарок. Не оружие воина. Мой инструмент. Моя единственная собственность в этом мире, кроме клочьев шерсти на мне и свободы, которая пахла тленом и влажной землёй.
«Хорошо, — прошептала я в холодный воздух подвала. Голос звучал хрипло, но без дрожи. — Значит, так. Начнём с воды».
И я сделала первый шаг в своей новой, короткой и абсолютно бессмысленной свободе. Не к свету. Вглубь серого утра, к ручью, чей шум я слышала ночью. Это было не героично. Это было отчаянно. И это было — наконец-то — моё собственное решение.
Свобода оказалась пыльной, пахнущей дизельным дымом и тоской. Я пришла к старой автобусной остановке на окраине городка за лесом почти машинально. Автобусы здесь не ходили уже лет десять, но привычка ждать транспорта, как символа движения, выбора, оказалась сильнее разума. Я сидела на холодной, облупившейся лавке и смотрела на ржавое расписание, где время отправления стёрлось ещё до моего рождения в этом времени.