По двору шёл Дюша. Он был не один: он держал под руку Эту.
Дюша держал её как вазу – отставив локоть, и что-то говорил, смущённо улыбаясь.
Первое, что заметил Марик, – у Этой была большая грудь. Такая большая, что Марик подумал: как она спит на животе?
Эта засмеялась и поцеловала Дюшу в щёку.
Лена остановилась. Дворник перестал мести улицу и закурил. А соседка Роза Васильевна, которая вечно сидела у подъезда, перестала грызть семечки и помрачнела.
– Здравствуйте! – улыбнулась Эта.
Из Розы Васильевны вдруг разом выпали шпильки, жиденький пучок расплёлся и не слишком чистые волосы распались по плечам.
Когда Дюша с Этой наконец скрылись, Роза сердито собрала соломенные волосы в гнездо.
– Что стоишь? – рявкнула Роза на дворника. – Мети давай!
Дворник спохватился и снова начал мести.
Марик никогда не видел Дюшу таким: у него были синие глаза. Хотя обычно у него глаза непонятного цвета.
Бог знает как они познакомились с Дюшей, но через неделю Дюша сообщил, что в Гарвард не едет, потому что Эта не хочет в Америку.
Мама его чуть не убила.
– Она тебя бросит, – сказала мама.
Но Эта продолжала смеяться и целовать Дюшу в щёку и в макушку.
Дюша обещал назвать в честь неё формулу и вообще старался изо всех сил.
– Ты знаешь, что макароны никогда не ломаются на две части, – говорил он на кухне, вытаскивая упаковку длинных макарон. – Они ломаются на три! Между прочим, вопросом, как ломаются макароны, занимался Ричард Фейнман. – И он вываливал на стол полпачки.
Эта вопросительно поднимала бровь.
– Нобелевский лауреат! – выкрикивал Дюша.
– Ему дали премию за макароны?
– Нет. Задачу про макароны он так и не решил! Смотри!
Дюша глупо улыбался и гнул макаронину. Средняя часть летела к потолку.
Дюша победно демонстрировал два оставшихся кусочка.
– Видела? Всегда на три части!
Как она смеялась!
Марик чувствовал, что от её смеха внутри что-то подпрыгивает, и он тоже начинал смеяться.
– Невозможно слушать! – говорила мама и покупала новые упаковки макарон.
Этой хватило до лета. Потом она куда-то делась.
Дюша всё ждал, что она вернётся. Но облетели деревья и пошёл снег.
Дюша перестал ходить в институт, отвечать на звонки и лёг на диван лицом к стене.
Мама выговаривала Марику: мало того что Эта испоганила Дюше всю жизнь, она ещё и закрыла им Гарвард.
«Хотел бы я так страдать», – думал Марик и мрачно выслушивал, хотя он точно тут был ни при чём.
А потом случился психолог.
В психологе тоже был виноват Марик. Иногда для того, чтобы быть виноватым, даже не надо ничего делать.
Марик с мамой были в книжном. Марик любил книжные – сидишь читаешь. Но мама почти всегда торопилась, и обычно Марик не выдерживал и хватал, что попадалось под руку.