Мне самой слышалась в этих звуках истерика, но я не могла остановиться. Хохот рвался из груди, распирая ребра.
— Наши источники свидетельствуют об ином, — промурлыкал клирик. И взгляд его был таким мягким, словно у родной матери. Только я больше не обманывалась подобным. Прекрасно знала, что с таким же выражением лица он без сомнения в собственной правоте, выносит смертные приговоры.
Надежда?
Нет. У меня ее больше не было. Не после нескольких недель, проведенных в подвалах.
Первые дни я все еще ждала, надеялась, что это ошибка, что меня отпустят…
— Наши люди не могут ошибаться, — проворковал председатель суда. И улыбнулся.
Все верно. Мои слова не имели значения.
Я смотрела на него, и все крутила в голове одну и ту же мысль. За что?
А, может, стоило, как говорила мать, пойти и лечь с первым встречным, родить дитя? Может, тогда бы я смогла отстраниться от родной, такой опасной теперь, крови. Будучи принятой в иной, даже не сильный род, я бы избежала этой судьбы?
Но больше это не имело значения.
Небо над моей головой вспыхнуло красным, после того, как они прибыли и дали в руки два предмета… и это решило все.
Дверь, ведущая во внутренний двор поместья, скрипнула. Звук был тихим, но мне показалось, что он перекрывает все на свете. Перекрывает громкое пение птиц, шепотки обслуги, что сновала в одежде послушников вокруг.
И все вздрогнули.
Как от удара.
* * *
Председатель комиссии медленно повернул голову, и его бледно-желтая кожа выглядела в этот момент настолько тонкой, что сквозь нее синими полосами просвечивали жилы на висках.
Я не знала того, кто нарушил странную, гнетущую атмосферу, но сердце тревожно замерло. В груди проснулось нежеланное, такое не нужное сейчас, чувство надежды.
Белая хламида, высокий, какой-то невероятной силы и стати, мужчина замер в шаге от двери, окинув двор колючим взглядом. Светлые, коротко стриженые волосы. Ни единого украшения на одежде, ни медальона, что говорил бы о его статусе, ни рисунка на одежде клирика.
— Кто старший? — словно это не было ясно с одного взгляда, тихо произнес мужчина. Слова подхватил ветер, разнося их по всему двору, во все углы.
— Милорд? Чем мы обязаны такой чести? — председатель комиссии медленно, опираясь на стол руками, поднялся, опрокинув кресло, в котором только что вальяжно сидел.
— По воле неба и моей семьи, — отмахнувшись, словно от мухи, обронил мужчина и только теперь посмотрел на меня. — Ирмена Лимейсая?
— Мне не был дарован титул принцессы это страны, — я не знала, откуда взялись силы ответить так, спокойно и прямо, но видно что-то все же было в этом мужчине, что не позволяло молчать. Та сила, которую я чувствовала даже своим слабым, неразвитым даром, давила на плечи, на ребра сильнее, чем веревки.