— Последние, кто тут жили, — семья Михеевых — ещё года как три назад в город подались.
Дети, считай, их и увезли. Неудобно им, вишь, ездить сюда. Барчуки! Да и бог с ними. А нам…
— он обвёл рукой маленькую, бедную горницу. — А нам и некуда. Да и не шибко надо. Сын наш… —
голос его на миг дрогнул, стал тише. — Сын наш тут, на нашем же погосте, лежит. С войны не
вернулся. Грозный. И внучок… — он замолчал надолго, и только треск поленьев в печи нарушал
тишину. — Внучок рядом. Нелепая смерть, ушёл на рыбалку, поскользнулся, да упал в ручей… Вот
и всё.
Он посмотрел на меня, но видел, кажется, кого-то другого.
— Так что не дело это — старое дерево с насиженного места таскать. Корни-то глубоко ушли. И
соки все тут, в этой земле. И память.
В его словах не было жалости к себе. Была простая, выстраданная правда. Они были частью
этого места, как эти стены, как старый лес за окном. И я, случайно занесённая сюда бурей,
стала на время их заботой. Ещё одним корнем, который нужно укрыть от непогоды.
— Так что спи, Машка, — сказал он уже ласково, по-дедовски. — Выспись. Жар спадёт. Метель
утихнет. А там… там видно будет. Дорогу к себе всегда найдёшь, коль она тебе надобна.
Его слова тонули в нарастающем гуле ветра и в сладкой, травяной дремоте, что охватывала
меня. Страх, погоня, пустота в памяти — всё это отодвинулось, стало чем-то далёким и
неважным. Здесь, в этой избушке, затерянной в метели и в забытье, был покой. Хрупкий,
временный, но настоящий.
Странно то, что мне тут было хорошо и спокойно. Спокойно так, как, наверно, никогда и не
было. Я как путник, который куда-то бежал, бежал, пока не упал где-то за финишной чертой,
найдя свой привал, свою тихую гавань.
Колючие вязанные носки приятно кусали пятки, разгоняя по всему телу мягкое тепло. Из носа
текло, и я постоянно им шмыгала. В животе шла своя жизнь, так вообще по ходу мебель двигали,
и я периодически морщилась.
Мир медленно. Но верно растворялся вокруг меня акварелью.
И последнее, что я услышала, прежде чем сон окончательно забрал меня, был тихий стук — это
баба Лида поставила на стол чугунок с парящей картошкой. И бормотание Афанасия:
— И ребёночка твоего погреть надо… Обоих греть надо. Давай, Машка, делай свою работу…
Выживете. Обязательно выживете.
И в этой простой, понятной и такой правильной бытовой круговерти было больше силы и
надежды, чем во всех моих отрывочных, испуганных мыслях. Я отпустила себя, позволив тёплой,
горькой, успокаивающей тьме унести меня прочь.
И две недели в угаре. Температура то поднималась, то опускалась. Я уже пропиталась ивовой
корой так, что даже пот был горький. И это не считая барсучьего жира, который покрывал меня
толстым слоем, выбивая из лёгких всё тяжёлыми зелёными сгустками. От кашля болело всё тело,
ныла каждая мышца.
Дед Афанасий несколько раз пытался выйти в лес, прочищая дорогу до просеки, но тщетно, всё
заметало тут же. Видимость была нулевая.
— Нет… — Потянул он, открывая дверь и вваливаясь в избу, садясь на скамейку и стягивая
валенки. — Не вариант… Пока вьюга не закончится, гиблое это дело. Да и потом… пару дней
нужно подождать, пока снег ляжет. И там уже думать, как до райцентра добираться: на лыжах
али на снегоступах.
Он покачал головой.