Развернувшись к фрейлине, которая все это время не дыша следила за манипуляциями, я с глубоким, церемониальным поклоном протянул ей шпильку «рукоятью» вперед.
— Благодарю вас, княжна, — голос звучал торжественно. — Ваша помощь была бесценна. Вы спасли положение.
Она приняла заколку дрожащими пальцами, в ее глазах виднелся благоговейный трепет: в ее представлении она только что держала в руках магический жезл, а не костяную безделушку.
Я снова повернулся к ларцу. Снова тишина. Казалось, я слышу, как бьются сердца людей в первых рядах. Все ждали развязки. Был ли это просто красивый жест, блеф авантюриста, или магия действительно сработала?
Медленно я вновь занес палец над перламутровой кнопкой-раковиной. На этот раз — без сомнений.
И нажал.
На этот раз палец ощутил мягкое, податливое сопротивление. Тихий, маслянистый щелчок прозвучал как музыка. Крышка ларца, освобожденная от плена, плавно пошла вверх, описывая идеальную дугу, а затем, повинуясь скрытой системе рычагов, трансформировалась в вертикальный задник-ширму. Внутренняя поверхность, выложенная пластинами галиотиса, поймала свет люстр и вспыхнула.
Толпа ахнула. Сама по себе эта трансформация уже тянула на маленькое чудо механики. Но, глядя на свое творение, я чуть не выругался. Я быстро нажал на ракушку, «выключая» воспроизведение механизма.
Это было другого рода, но фиаско.
Агрессивное пламя тысяч свечей дворцовых люстр убивало мою задумку на корню. Избыточный внешний свет заливал ларец, создавая чудовищную пересветку. Вместо таинственных глубин зрители видели плоский, вульгарный блеск полированного камня. Хрустальные стенки, призванные быть невидимыми, ловили сотни паразитных бликов, превращая тонкую оптическую схему в слепящую, дешевую ярмарочную мешанину. Спектакль начался, но декорации были разрушены прожекторами.
Времени на раздумья не оставалось.
— Ваше Величество, — я позволил себе легкую улыбку. — Моя робкая воспитанница наконец-то согласилась покинуть свои покои. Однако, как и всякая истинная, утонченная красота, она не терпит назойливого, яркого света. Ее душа раскрывается лишь в интимном полумраке.
Выдержав театральную паузу, я вырзительно посмотрел на императрицу.
— Не прикажете ли… слегка приглушить свечи в этой части зала?
За спиной Марии Федоровны поперхнулся обер-камергер. Это была неслыханная, граничащая с безумием дерзость. Указывать монарху? Требовать изменить освещение на императорском балу ради какой-то коробки? Я рисковал достаточно сильно.
Но я видел, что Мария Федоровна уже попалась на крючок. Она была и зрителем, и в то же время чувствовала себя соавтором этого шоу. В ее глазах блеснул азарт. Я предложил ей сделать финал ее вечера незабваемым и она приняла вызов.