По залу пронесся единый, благоговейный выдох. Люди непроизвольно подались вперед, нарушая этикет, пытаясь рассмотреть чудо. Они видели «магию».
Я поднял глаза. С лица императрицы исчезла маска величия — остался детский восторг. Она была покорена.
Я перевел взгляд чуть в сторону. Екатерина Павловна. Ее лицо оставалось каменным, побелевшие костяшки пальцев, сжимавших веер, выдавали бурю внутри.
Фигурка скрылась. Музыка стихла последним хрустальным аккордом. Спектакль окончился. На несколько бесконечных секунд в зале воцарилась тишина. А потом она взорвалась.
Гром аплодисментов ударил по ушам. Это была овация. Бурная, искренняя, восторженная — такая звучит в театре после гениальной премьеры, когда зрители вскакивают с мест. Оболенский ревел от восторга где-то сбоку, Дюваль исчез в тени.
Я стоял рядом со своим творением, чувствуя, как адреналин вскипает кровь. Мой авторитет, репутация и вся моя «Саламандра» в этот самый миг отливаются в прочный металл, который не возьмет ни одна интрига.
Глава 2
Овации угасли, однако воздух сохранял электрическое напряжение момента. Опираясь на трость с саламандрой, я переводил дыхание, пока в висках, заглушая остатки шума, ровно гудела кровь — будто остывал перегруженный двигатель. Впервые за время моей «командировки» в этот век окружающая реальность сменила тональность — вместо привычного салонного любопытства или желчи в чужих взглядах читалось безусловное признание.
Старые генералы взирали на мое творение с тем же одобрением, с каким, должно быть, оценивали удачный кавалерийский наскок. Скептики, цедившие сквозь зубы, теперь смотрели с испуганным почтением. Даже Дюваль, встретившись со мной взглядом, растерял всю свою спесь — виделось явное потрясение перед мастерством, которое он не мог постичь.
Прошка, напрочь забыв о субординации, таращился на меня как на сошедшего с иконы чудотворца. Глядя на мальчишку, я окончательно убедился, что бренд «Саламандра» сегодня запустился. Он прошел переплавку и отлился в форму абсолютного триумфа.
Стоило вдовствующей императрице подняться, как зал, повинуясь незримой команде, замер. Приблизившись к столику с грацией полновластной хозяйки, Мария Феодоровна приступила к, пожалуй, самой важной части спектакля. Ей мало было любоваться — требовалось вступить во владение. Снятый с монаршего пальца перстень с массивным рубином уверенно скользнул на один из золотых «кораллов» механизма. Камень лег в гнездо идеально, вспыхнув в таинственном свете ламп, словно капля крови на дне морском. Следом, покинув августейшую шею, на бархатный валик, искусно замаскированный под пенный вал, легло жемчужное ожерелье.