Урок, выученный мной в другой жизни. Очень давно.
Едва подушечки пальцев нащупали микроскопическое углубление, реальность вокруг дрогнула и рассыпалась. Душный, пропахший воском и духами зал Гатчинского дворца исчез.
Меня швырнуло назад — или вперед? — в стерильный холод кондиционированного воздуха двадцать первого века. Дубай. Приватный демонстрационный зал в пентхаусе «Бурдж-Халифа». Я на пике, нагл, талантлив и самоуверен до идиотизма. На столе из черного стекла стоит «Галактика» — сложнейший механический планетарий из драгоценных камней, созданный по заказу нефтяного магната. Я лично вез его, уверенный в собственной гениальности.
Я помню тот парализующий ужас, когда при нажатии кнопки планеты отказались вращаться. Резкий перепад давления в багажном отсеке бизнес-джета сыграл злую шутку: вакуумная смазка загустела, микронный люфт исчез, и шестерни встали намертво. А у меня не было «черного хода». Конструкция была герметичной.
Мне пришлось, обливаясь потом под взглядом шейха и его свиты, поддевать крышку ножом, царапая полировку, и ковыряться в тончайшем механизме, как пьяному слесарю в забитом унитазе. Я запустил механизм, планеты закружились, но свою репутацию я в тот день едва не похоронил. Шейх заплатил, но больше никогда не делал заказов. В ту ночь, в номере отеля с видом на поющие фонтаны, я поклялся себе: любое мое творение, сложнее обручального кольца, будет иметь потайной доступ. Лазейку для Бога.
Урок был жестким и я усвоил его на всю жизнь. И сейчас этот опыт работал на меня.
Вернувшись в реальность, я вставил острый конец перламутровой шпильки в отверстие. Никаких резких, тыкающих движений. Я замер, прикрыв глаза, превращаясь в слух и осязание.
Весь мир — шепот вельмож, треск свечей, запах пудры — перестал существовать. Я ментально погрузился внутрь своего творения. Через тонкий металл шпильки я чувствовал «организм» машины, как опытный медвежатник чувствует пины в замке сейфа. В темноте корпуса, среди сотен деталей, я видел и воображал в сознании всю проблему: крошечный латунный стопор-флажок, сместившийся от тряски и упершийся в гребенку программного колеса.
Вот он. Я чувствую его сопротивление.
Теперь — одно-единственное, микрохирургическое движение. Вектор силы — строго перпендикулярно оси. Нажать. Легкий, упругий толчок.
Клик.
Едва слышный металлический щелчок. Звук детали, вставшей в паз, звук освобожденной пружины, готовой выплеснуть накопленную кинетическую энергию. Для моего уха этот тихий звук был симфонией спасения.
Я плавно вынул шпильку. Открыл глаза. Цветной и шумный мир девятнадцатого века вернулся на свое место.