В пойменных зарослях этой речушки обнаружилось настоящее сокровище — дикий лук и щавель. Лук был злым, жгучим, его перья резали язык, а щавель сводил челюсти своей ядреной кислотой, но для нас это был пир, достойный царского стола. После двух недель на одних сусликах и безвкусных лепешках, эта зелень казалась верхом гастрономического изыска. Мы ели её охапками, чувствуя, как витамины — слово, которое Семён еще помнил, а Лукьян и не знал — начинают свою работу.
— Кисло, есаул… — морщился Лукьян, но продолжал набивать рот щавелем. — Аж за ушами трещит.
— Ешь, дурилка, это сила твоя, — хмыкал я, откусывая жгучую головку лука. — Нам нужны крепкие ноги и верный глаз.
Мы набрали полные пазухи этой зелени, чтобы жевать на ходу. Ощущение того, что степь начала нас кормить не только мясом, но и травой, придавало сил. Дикий лук разгонял кровь, щавель прочищал голову. Мир вокруг перестал быть враждебным, он стал… съедобным. И это было самое важное изменение в нашем восприятии этой бесконечной равнины.
Днём мы забились в самый густой камыш, где даже солнце с трудом пробивалось сквозь плотные стебли. Сидели в тени, слушая, как над головой шумит ветер и перекликаются болотные птицы. Хмм… вспомнился какой-то ролик про болотную выпь на YouTube… Говорили, что к ней крайне нежелательно подходить и тем более трогать: птица крупная, может быть агрессивной и способна выбить глаз своим тонким клювом…
Ассоциация…
Я мысленно проложил дальнейший маршрут по памяти.
— Слушай, посадский, — начал я шепотом, чтобы не тревожить тишину. — По моим прикидкам, мы сейчас где-то в междуречье Днепра и Дона. Считай, половина пути за спиной.
Лукьян посмотрел на меня с каким-то странным выражением лица. Он привалился к сухим стеблям камыша, и его взгляд блуждал где-то высоко в небе.
— Половина… — повторил он тихо. — А кажется, что мы уже вечность идем. Семён, ты когда-нибудь видел такую огромную пустоту? Она ведь не кончается. Здесь же спрятаться негде, кроме этого камыша. Как люди тут живут и с ума не сходят?
Я видел, что степь пугает его. Он был человеком лесов и пашен, ему нужны были границы, заборы, стены. Для него эта бесконечность была враждебной пустотой, которая может проглотить и не заметить. Он чувствовал себя голым под этим огромным небом, и это чувство незащищенности подтачивало его сильнее, чем голод.
— Пустота, говоришь? — я усмехнулся, сорвав травинку и зажав её в зубах. — Это для тебя она пустота, Лукьян. А для меня это — дом. Это моя территория, здесь мои люди ходят, здесь кровь казачья в землю впиталась. Ты принюхайся — полынью пахнет, чабрецом. Это же запах воли, а не турецких кипарисов и приторных благовоний. Здесь дышится иначе. Тут ты сам себе хозяин, и за горизонтом всегда есть надежда.