— Семён… — простонал он, ухватившись за гриву обеими руками. — Оно же… жестко как. Будто на заборе сижу.
— Терпи, посадский, — я пустил коня в лёгкую рысь, не оборачиваясь. — Хватайся за гриву одной рукой, а другой держи поводья. И думай о доме, а не о своей заднице. Задница заживёт, а голова у тебя одна.
Мы вышли из балки и пошли на север. Степь вокруг нас теперь не молчала, она пела под копытами коней. И я впервые, глядя на Полярную звезду, почувствовал, что дом — это не просто точка на карте. Это место, до которого мы теперь точно доскачем. Пять дней пешком превратились в одну ночь скачки. Расстояние стало осязаемым. Я пришпорил коня, и ветер Дикого Поля, горький и свободный, ударил мне в лицо, смывая запах крови и пыли. Мы возвращались. С оружием, с лошадьми и с лютой злостью в сердце.
Следующие десять дней превратились в бесконечный, выматывающий цикл, где время измерялось не часами, а перестуком копыт и сменой караула. Мы жили в перевернутом мире: когда солнце выжигало степь, мы зарывались в глубокие складки балок, накрываясь полынью и старыми шкурами, превращаясь в невидимок. Но стоило сумеркам синим мазком лечь на горизонт, как мы седлали коней. Ночная скачка под серебристым, холодным светом луны стала нашей реальностью. Степь в этом призрачном сиянии казалась застывшим океаном, по которому наши кони скользили серыми тенями, взбивая копытами пыль.
Каждая стоянка начиналась с ритуала, от которого зависели наши жизни. Я не давал Лукьяну упасть в траву, пока мы не приводили в порядок лошадей. Лошадь в Диком Поле — это не просто транспорт, это твой единственный шанс не стать закуской для волков или добычей для татар. Мы методично расчищали копыта, выковыривая острые камни и застрявшую сухую грязь. Я заставлял посадского проверять спины под потниками: любая потёртость, любое воспаление под седлом могло обернуться катастрофой. Мы растирали им затёкшие мышцы и поили у ручьёв. Кони фыркали, тыкались бархатными носами в ладони, и в этом безмолвном общении было больше смысла, чем во многих моих разговорах из прошлой жизни.
Обучение Лукьяна верховой езде шло под аккомпанемент моих матов и его сдавленных стонов. Поначалу он сидел в седле как мешок с отрубями, готовый сползти на бок при любом резком движении мерина.
— Ноги! — шипел я, стараясь не повышать голоса. — Прижми колени к луке, а не болтай ими, как баба подолом! Упоры чувствуй, посадский. Конь — он же кожей тебя чует, каждое твоё колыхание понимает. Если ты в седле как кисель, то и он пойдет вразнос.