К моему удивлению, толмач схватывал науку с какой-то фанатичной скоростью. Видимо, страх снова оказаться в цепях какого-нибудь Мехмеда был лучшим учителем, чем любые «методики из учебников». Он быстро научился управлять конем одними шенкелями, освобождая руки, и теперь уже не вцеплялся в гриву мертвой хваткой при каждом переходе на рысь. Его тело, иссушенное пленом, обрело странную, жилистую гибкость. Глядя на него, я понимал: этот человек освоил езду быстрее, чем мы тогда мучились с гранитным гончарным кругом. В его движениях появилась уверенность зверя, который наконец-то нашел свою тропу.
Степь вокруг неуловимо, но верно менялась. Солончаки и сухие, ломкие ковыли юга, от которых першило в горле, остались позади. Пейзаж стал сочнее, трава — выше и местами зеленее, а воздух наполнился влажным ароматом настоящей, живой земли. Я жадно вдыхал эти запахи, отмечая про себя: это уже не крымская полупустыня. Это начинаются наши земли. Те самые, где полынь пахнет не только горечью, но и силой. Мы с Лукьяном до сих пор иногда переглядывались, не в силах до конца осознать, что Мехмед с его душными виноградниками и бесконечными горшками остался где-то в другой реальности, за многие сотни вёрст отсюда, как и галеры с жизнью в говне и под ударами палок. Но расслабляться было рано — степь умеет усыплять бдительность перед тем, как нанести последний удар.
Однажды ночью мы наткнулись на брод. Небольшая, юркая речушка петляла между невысоких берегов, заросших тальником. Я спешился, чувствуя, как сапоги утопают в мягком прибрежном иле. Опустил ладонь в воду — холодную, быструю. Вгляделся в течение под слабым светом луны. Вода текла на юг. Это был приток Дона. Сердце ухнуло куда-то вниз, а потом забилось с утроенной силой, отдаваясь пульсом в самых кончиках пальцев.
— Слышишь, Лукьян? — прошептал я, не оборачиваясь. — Она домой бежит. Осталось совсем немного.
Лукьян тоже спешился, подошел ближе, ведя коня — тот тихо всхрапнул, почуяв воду. Посадский долго молчал, глядя на реку, а потом задал вопрос, который, видимо, давно грыз его изнутри:
— Семён… А как оно там будет? В остроге-то вашем? Я ведь… я ведь посадский. Торговый человек. Ни сабли в руках держать не умею толком, ни в дозоры ходить. Не станут ли казаки твои надо мной смеяться? Не задразнят ли чужаком?
Я медленно поднялся, вытирая мокрую руку о штаны. Посмотрел на него — худого, заросшего, грязного, с глазами, в которых навсегда застыл отблеск галерного ада.
— Послушай меня, Лукьян, — я шагнул к нему вплотную, положив руку на плечо. — Ты со мной галеру прошел? Прошел. Из турецких гор и Крыма со мной на своих двоих вылез? Вылез. Степь под копыта подмял? Подмял. Какой ты после этого чужак? Ты — мой человек. И любой в остроге, кто решит на тебя косо взглянуть, будет иметь дело лично с есаулом. А я, ты знаешь, в спорах бываю убедителен.