Вечер перетёк в ночь, и Палаццо Венеция утопал в тусклом свете уличных фонарей. Просторный кабинет Бенито Муссолини дышал величием — стены украшали карты Африки и Средиземноморья. Огромный стол из красного дерева был завален бумагами и телеграммами, рядом стояла наполовину пустая бутылка кьянти. В воздухе витал запах чернил и лёгкий аромат старой кожи от кресла, где сидел Муссолини. Его широкие плечи были слегка сгорблены, тёмные глаза впились в телеграмму, лежавшую перед ним. Слова были резкими, неумолимыми: генерал Этторе Бастико мёртв. Подозрение на отравление. Асмэра в смятении.
Муссолини стиснул челюсти, его крепкие пальцы смяли край бумаги. Весть о смерти Бастико ударила его как пощёчина — не только из-за потери опытного командира, но и из-за того, что она означала. Что-то рушилось. Его мечта о новой Римской империи, горевшая в нём, ускользала из рук. Он резко встал и начал мерить шаги по кабинету. Его тяжёлые шаги отдавались в тишине. Остановившись перед картой Африки, утыканной красными булавками и чёрными линиями, обозначавшими итальянские завоевания в Эритрее и Сомали, он замер. Абиссиния была центром его амбиций, суровой землёй, обещавшей славу, но приносившей лишь сопротивление. Кампания истощала Италию. Санкции Лиги Наций душили экономику, нехватка топлива подрывала флот, и теперь это — прославленный генерал мёртв. Муссолини с силой ударил кулаком по столу. «Бастико, — пробормотал он, — они посмели ударить по моим генералам?»
Он вернулся к телеграмме, перечитывая её, словно слова могли измениться. Налив себе бокал кьянти, он закружил тёмную жидкость, отражавшую свет. Вино было горьким на вкус, но он выпил его залпом, надеясь, что это успокоит нервы. «Империя, — сказал он вслух, его голос заполнил комнату. — Я получу свою империю». Африка была первым шагом, краеугольным камнем новой Италии, которая затмит Цезарей. Балканы — Албания, Югославия, Греция — последуют за ней, каждая страна станет частью великой мозаики его видения. Он видел себя на мировой сцене не младшим партнёром Германии Гитлера, а равным, современным Августом. Союз с фюрером был средством, не более. Губы Муссолини скривились в презрительной усмешке при мысли о немцах. Их высокомерие раздражало его. Когда империя Италии укрепится, он не позволит Берлину указывать ему. Он покажет, что значит быть римлянином.
Но смерть Бастико была трещиной в этом видении. Муссолини снова зашагал по кабинету, чувствуя, как тяжесть войны давит на него. Абиссинская кампания началась с фанфар, с обещаний быстрой победы. Его пропагандистская машина рисовала его непобедимым, Дуче, который возродит славу Рима. Но реальность была мрачной: армии увязли в суровых горах, их подстерегали партизаны, знавшие каждый перевал и долину.